Генри Кеннет Балмер 
Чародей звездолета «Посейдон»

Кеннет Балмер
Чародей звездолета «Посейдон»

ПРОЛОГ
ТАЙНЫЙ ПЛАН ГЕНИЯ

Его рост едва достигал пяти футов, у него были тонкие журавлиные ноги и по‑петушиному выпяченная грудь, а его нелепо выпуклые глаза смотрели с маленького, как у гнома, лица. Трудно было даже предположить, что у человека с такой смешной внешностью может быть ум гения.
Но это был гениальный ученый, который хотел подарить человечеству секреты мироздания. Он был почти у цели – оставалось провести завершающие опыты по созданию живых организмов из пробирок, заполненных инертными химическими препаратами. Однако окружающие посмеивались над теориями профессора Чезлина Рэндолфа, а правительство отказалось предоставить ему миллионные средства, необходимые для последней серии экспериментов.
Но профессор Рэндолф принял решение добыть нужные деньги во что бы то ни стало – и его могучий ум разработал тайный план ограбления межпланетного звездолета в открытом космосе с помощью натренированных вирусов.

Глава 1

Черные напали решительно и безжалостно и, проведя целую серию разгромных ударов, произвели настоящее опустошение в стане врага, после чего черная королева стремительно пересекла доску и предприняла окончательную, сокрушительную атаку, действуя вероломно и беспощадно, как чудовище с мощными зубцами, явившееся из преисподней. Был уничтожен чернопольный слон белых, а за ним и белая ладья королевского фланга отправилась в коробку со сбитыми фигурами. Загнанный жестоким огнем и окруженный сильным противником белый король, прикрываемый единственной жалкой пешкой, безоговорочно капитулировал.
– Мат, – сказал профессор Чезлин Рэндолф и отвернулся от шахматного столика. Он взял в руки последний номер «Природы» и начал листать его роскошные страницы. – Вы видели послание Кишимуры? Ему нужны синтезированные полиаминокислоты, применяемые в технологии Мацуоки ноль‑девять‑семь. Да, я знаю, что он превратил одну из примитивных планет в лабораторию с чрезвычайно стерильными условиями, и я собираюсь сделать то же самое на Поучалин‑9, но…
Профессор Рэндолф замолчал и поднял свою голову карлика, почувствовав на себе пристальный, полунасмешливый взгляд гостя.
– Вы поразительный человек, Чезлин, – сказал Дудли Харкурт, вице‑президент университета. – Буквально только что все ваши умственные способности были полностью сконцентрированы на сложной шахматной ситуации, но как только игра закончилась, вы тут же переключили свое внимание и интенсивно направили его на совсем другой предмет.
– Шахматы – всего лишь игра. Здесь нужны скорость, решительность, умение нападать – чтобы выиграть, не надо много ума. И потом, когда играешь неделю за неделей, шахматы становятся менее занимательными. Мысли же у меня заняты совсем другим – я намерен вылететь на Поучалин‑9.
Эти двое людей уютно сидели под мягким освещением в кабинете Рэндолфа. За стеклянными и фарфоровыми стенами рядом с ними кипела невидимая, но никогда не прекращающаяся жизнь университета. Все движения собеседников искаженно отражались в графине и пепельницах. Кабинет был обставлен с какой‑то технической дотошностью, по‑мужски грубо, нигде не чувствовалось прикосновения женских рук.
– Вы не переутомились, Чезлин? – вице‑президент говорил с жесткой откровенностью, которую обычно приберегал для друзей. – Работа пожирает вас. Почему не дать себе отдых – хоть на небольшое время? А можете взять и длительный отпуск.
Профессор Рэндолф положил журнал. Он выбрал сигару и забавно уткнулся в нее носом, подняв свои лягушачьи глаза на вице‑президента и нюхая спрессованные душистые листья. Рост Рэндолфа составлял пять футов вместе с носками, его грудная клетка была сложена соразмерно, голова для взрослого человека казалась нормальной по размеру, но такое впечатление было обманчивым.
– Вице‑президент, – начал, наконец, педантично говорить профессор, вам хотелось провести со мной дружеское состязание над шахматной доской. Я принял предложение, потому что имею возможность на час отвлечься от своей лаборатории. Но теперь вы мне вдруг предлагаете – первое: отдохнуть некоторое время, и второе: взять продолжительный отпуск.
Рэндолф улыбнулся и стал чем‑то похожим на свою черную королеву:
– Просто вы хотите что‑то сказать мне? Так скажите!
Как и в шахматной игре, вице‑президент растерялся от прямо поставленного вопроса.
Дудли Харкурт добился поста вице‑президента благодаря умению определять, в каком направлении дуют благоприятные для него ветры в университете. Подобно видавшему виды флюгеру, он просто правильно ориентировался в происходящих событиях. Когда же Харкурту нужно было протащить что‑то в собственных интересах, он делал это очень хитро, через третьи лица. Но на сей раз он не смог найти никого, кто бы согласился вступить в поединок с крохотным профессором Чезлином Рэндолфом. Пришлось самому вице‑президенту, собрав весь свой боевой арсенал, сразиться с этим опасным гномом.
Харкурт родился не на Земле. Его галактическое лицо было довольно типичным: жесткое, циничное, с запечатлевшимся на нем отражением звезд, вполне обычный и предсказуемый облик. Как улитка обзаводится раковиной, так Дудли Харкурт заботливо окружил себя блестящей внешней оболочкой академизма и так скоро преуспел в своей карьере, что стал вице‑президентом Льюистидского университета. Профессор Чезлин Рэндолф, возглавлявший кафедру внеземной микробиологии, к сожалению для Дудли, приступил к работе над проблемой, решение которой могло вставить большую палку в колеса вице‑президента.
Профессор Рэндолф не привык долго ждать ответа на заданный вопрос даже от отстающих студентов. Он вынул изо рта сигару и снова спросил:
– Так что, Дудли?
Харкурт поднял обе руки, а потом мягко уронил их на колени. Он даже не взглянул на Рэндолфа.
– Все дело в фонде Максвелла.
– Вы имеете в виду, будет задержка? Я думал, что все уже улажено.
Опять затруднения? Что теперь?
– Как я уже говорил, все упирается в членов правления. Очень жаль, но в этом году могут быть дальнейшие препятствия.
Рэндолф подвинулся вперед, согнувшись в сделанном специально для него кресле, и раздраженно постучал маленькими ботинками по скамеечке для ног.
Если бы этот человек не занимал такое высокое положение в жизни, его широкое морщинистое лицо со злыми лягушачьими глазами показалось бы просто смешным. Когда профессор Рэндолф, дымя сигарой, искривил губы и угрожающе прищурил свои выпученные глаза, он стал страшным и пугающим даже для вице‑президента Льюистида.
Рэндолф заговорил – в его голосе не было привычного дребезжания; он мурлыкал, как мурлычет кот, играя с пойманной мышью:
– Так проволочка исходит от фонда Максвелла? Но наступил мой год. Я ждал десять лет. Проведена вся подготовительная работа, Космическое бюро предоставило мне Поучалин‑9, я пригласил доктора Хаулэнда в качестве главного ассистента – за десять лет выполнен грандиозный объем работ, чтобы можно было приступить к разрешению задачи в наступающем году. Вы отлично знаете об этом. Весь университет знает. Купив с помощью фонда Максвелла необходимое оборудование, я должен начать серию экспериментов на Поучалин‑9 с целью культивирования на ней – жизни!
Рэндолф опять придвинулся к спинке кресла, им полностью завладели мысли о труде всей его жизни – он был одержим желанием довести задуманное до конца:
– Я абсолютно убежден – хотя, я знаю, кое‑кто надо мной посмеивается, – что могу создать искусственную жизнь – в зачаточном виде, конечно. Чтобы осуществить это, мне нужны средства намного большие, чем может предложить обычное учебное заведение. Стараниями великого Максвелла, творца электродинамики, создан фонд для поддержки науки – и я ждал десять лет.
Десять лет!
Даже незначительное препятствие способно было расстроить Рэндолфа и напоминало ему, какими напряженными были все прошедшие десять лет.
– Я открываю путь в будущее, Дудли! Не чините мне препятствий!
Сквозь стеклянные стены проникали шумные разговоры студентов, а в апартаментах профессора ничто не нарушало наступившую зловещую тишину даже тиканье часов.
Наконец, Рэндолф прервал затянувшееся молчание и снова спросил:
– Ну что, Дудли? В этом году моя очередь на получение средств из фонда. Какие проблемы?
– Вернитесь мысленно назад во времени, Чезлин. В прошлом году деньги из фонда пошли Гэкенбаху на изучение передаточных чисел. В позапрошлом году – Месаровику для волновой механики. Еще годом раньше – Льюису на работы по эндокринологии. Еще раньше…
– На развитие классической или ядерной физики, насколько я помню. Ну и что? Для этого и был создан фонд. Весь мой факультет нуждается в новом оборудовании – без него мы пропадем.
Рэндолфу не хотелось усматривать в поведении вице‑президента серьезную для себя опасность – профессор имел полное право на получение субсидий, – но Харкурта что‑то беспокоило. «Что его волнует, – размышлял Рэндолф. – Может быть, трудности, предстоящие моему отделу. Может, ему не нравится, что я пригласил дорогостоящего доктора Хаулэнда, но он только усилит команду в неизведанной работе. Весь мой труд будет напрасным, если… Результаты не могут быть опубликованы, пока не будут доказаны. Я уверен, что могу осуществить то, о чем заявил, и взять верх над теми, кто, подобно Кавагучи, насмехается надо мной. Но мы не можем так долго ждать ассигнований!»
– Как вы знаете, Чезлин, все средства фонда были распределены на много лет вперед. Мы должны тщательно учитывать относительную степень важности…
– Я должен получить средства – в нынешнем году. Пришел мой черед!
– Но нигде это официально не зафиксировано…
– Официально! – воскликнул профессор.
И вдруг его охватило чувство, которое он не сразу осознал, – это была паника. Его обычно спокойную манеру поведения ученого начало вытеснять громадное честолюбие, являвшееся главной, характерной особенностью Рэндолфа, все его нутро бессознательно искало конкретное препятствие, чтобы разбить его вдребезги и уничтожить. Ничто не должно стоять на пути работы, которой он посвятил всю жизнь, – ничто!
– Я очень сожалею, Чезлин, – вице‑президент Харкурт говорил жестко, подыскивая самые убедительные слова. – Вы должны понять, что в планах фонда Максвелла произошли изменения.
– Нет! Я не верю! Они – члены правления фонда – вы, вы не лишите меня средств…
– Речь не идет о том, чтобы отобрать у вас фонд, Чезлин. Просто нет еще окончательного решения, кто получит субсидии в этом году.
– Но они должны быть выплачены мне. Так было запланировано и согласовано десять лет назад…
– Нет, Чезлин, – Харкурт медленно покачал головой. – Не совсем так.
Ничего такого не было сказано, ничего не было записано…
– Но это подразумевалось! Сам президент говорил мне, что я получу фонд в нынешнем году.
– Даже если и так, Чезлин, президент уже не помнит об этом.
– Не помнит! – крошечная рука Рэндолфа сначала ощупывала подлокотник кресла, потом хватала его в разных местах, крепко сжимала, как будто искала хоть какую‑нибудь надежную опору в этом безумном мире.
– Не помнит… – снова повторил он.
– Я могу только сочувствовать вам. Мы были добрыми друзьями, Чезлин.
Очень надеюсь, что наши отношения не изменятся после всего случившегося из‑за неудачно сложившихся обстоятельств.
Харкурт пристально смотрел на маленького человека, сгорбившегося в глубоком кресле. Поколебавшись, вице‑президент продолжал:
– Пусть то, что я скажу, останется между нами, но мое уважение к президенту и членам правления фонда серьезно поубавилось после их решения.
Я даже намекнул, что уйду в отставку. Но невозможно бороться с людьми, обладающими высоким авторитетом, Чезлин. Стоящие у власти знают, что они на вершине, – и им дела нет до других.
– Власть, – тихо проговорил Рэндолф.
Харкурт чувствовал себя очень неловко. Он никогда раньше не видел маленького профессора таким раздавленным, несчастным и разбитым.
Вице‑президент был поражен такой реакции, так как ожидал от Рэндолфа гнева, возмущения, справедливой ярости. Все эти чувства профессор сначала вроде бы проявил, но совсем скоро, как бы не выдержав такого нервного напряжения, совершенно сник.
– Скажи мне, Дудли: что стряслось с фондом?
– Всех тех, кто получал средства из фонда последние десять или одиннадцать лет, объединяла общая черта.
– Им всем везло.
– Нет, – покачал головой Харкурт. – Они все ученые. Фонд Максвелла был основан для всего профессорско‑преподавательского состава.
– А что я больше не принадлежу к профессорско‑преподавательскому составу?
Харкурт, игнорируя вопрос Рэндолфа, упрямо продолжал:
– В этом году фонд Максвелла получает профессор Элен Чейз…
– Очаровательная дама с золотистыми волосами?
– Да.
– Я никогда не мог понять, чем она занимается.
– Она руководит кафедрой по исследованию творчества Бернарда Шоу.
– Какой кафедрой?
– Кафедрой, занимающейся изучением творчества Бернарда Шоу.
Профессор Рэндолф сделал большое усилие, чтобы вспомнить, о чем идет речь, но мысли неизменно возвращали его от универсальных знаний в совершенно определенное место в Галактике, куда он так надеялся попасть после десяти лет ожидания.
– Она что – одна из предсказательниц? Из тех странных людей, преклоняющихся перед бормочущими заморскими языками, умершими тысячи лет назад, – людей, которые не могут отличить парсек от электронвольта?
– Эти люди занимаются гуманитарными науками, мой дорогой Чезлин.
Искусством.
– Они – паразиты, завладевшие обещанными мне субсидиями… Это просто издевательство! Для чего им такие средства, что они будут с ними делать?
– Университету просто необходим новый мало‑мальски приличный театр у нас довольно хорошая репутация в Галактике благодаря нашей работе, как вы знаете.
– А почему не смотреть, как все, телевизор?
Харкурт с досадой улыбнулся:
– Телевидение – дело коммерческое. А здесь мы имеем дело с театром с высоким искусством.
Рэндолф только сейчас начал оценивать, какое огромное несчастье обрушилось на него. Подняв для убедительности худенький палец, он говорил:
– Никакой театр – даже самый необыкновенный и экзотический – не стоит того, чтобы в него вкладывать так много денег. Работа же на Поучалин‑9 стоит больших затрат, потому что эти затраты окупятся! Лучшей планеты для научной работы нельзя придумать – планета простейшая, абсолютно стерильная, на ней нет ни одной живой клетки. Каждый израсходованный на мои эксперименты пенни из фонда будет потрачен не зря, когда я получу положительные результаты. Но я вынужден оставаться здесь, потому что средства отдаются какому‑то жалкому театру…
– Нехорошо…
– О, я знаю причину. Потратить фонд здесь, непосредственно в университете, чтобы было что демонстрировать и чем хвастать.
– Фонд пойдет не только на театр. У Элен Чейз есть возможность купить для университета самую замечательную коллекцию рукописей Бернарда Шоу с его заметками на полях, со всякими интересными подробностями, а также несколько документов, вызывающих споры и дебаты.
– Дебаты. Хорошо сказано, – в словах Рэндолфа было столько горечи, что это резануло Харкурта.
– Профессор Чейз работает над доказательством своей теории о том, что Джордж Бернард Шоу и Герберт Джордж Уэллс – один и тот же человек. Одно имя служило псевдонимом для другого. Если ей удастся доказать, что Уэллс псевдоним, которым пользовался Шоу, то она, как поклонница Бернарда Шоу, разобьет наголову почитателей Уэллса. Успех профессора Чейз будет величайшим триумфом, так как многие пытались найти подтверждение того, что либо Уэллс писал произведения, которые присваивал себе Шоу, либо, наоборот, работы, принадлежавшие перу Шоу, Уэллс выдавал за свои.
Выслушав пространные объяснения Харкурта, Рэндолф совершенно потерял над собой контроль – доведенный до бешенства, он резко опустил свои маленькие ноги в мягкий ковер, встал и начал угрожающе, как безумный, бегать по комнате.
– Но кому это интересно, кому это нужно? – он требовал ответа, зло размахивая крошечной рукой. – Эти люди – или один человек – умерли тысячи лет тому назад. Они жили, насколько я помню, в средневековье. У них, возможно, не было даже пишущих машинок и шариковых ручек для работы. Они что, высекали свои шедевры из камня?
– Мне очень жаль, Чезлин, – Харкурт тоже встал, но из осторожности не подходил близко к маленькому человечку – приходя в агрессивное состояние, Рэндолф забывал сам себя.
– Чертовски жаль, – повторил вице‑президент. Он сделал свое дело загубил труд всей жизни человека. – Я, пожалуй, пойду. Вы будете…
– Я буду бороться, конечно! Заниматься всякой чепухой вроде изучения стиля Шоу, тогда как целый безмолвный мир ждет меня, чтобы я вдохнул в него жизнь! Когда я так близок к доказательству того, что человек простой смертный человек – может сам создавать чудо жизни!
Наблюдая за профессором, Дудли Харкурт подумал: впереди – грандиозная битва.
– Всю свою жизнь я жил этой большой мечтой, в этом была цель моего существования, – Рэндолф все больше и больше понимал, что разразилась катастрофа. – За последние десять лет были закончены только подготовительные работы. Если они отберут у меня фонд Максвелла, они не только уничтожат труд десяти лет – они погубят всю мою жизнь!
Неожиданно открылась дверь, и появилась физиономия, очень сильно кого‑то напоминавшая. Харкурт не узнал объявившегося молодого человека, а Рэндолф, поглощенный своими мрачными мыслями, просто ничего не видел.
– Что угодно? – вежливо спросил Харкурт. – Это кабинет профессора Рэндолфа. Чем могу быть полезен?
Молодой человек улыбнулся, что совершенно не произвело впечатления на Харкурта. Улыбка пришедшего была притворной, было похоже, что ему хотелось показать свои ровные белые зубы.
– Я думаю, ничем. Я уже сам вижу профессора Рэндолфа. Эй, дядя! Это я – Терри Мэллоу.
Услышав знакомый голос, Рэндолф сначала повернул массивную голову, а потом развернул и все свое сухопарое тело. Все еще занятый неприятными думами, он уставился в идентичное лицо – и, наконец, поняв, кого он видит, быстро двинулся ему навстречу, чтобы заключить парня в свои объятия.
– Теренс Мэллоу, – с удивлением сказал профессор и, вдруг забыв о своих собственных затруднениях, добавил:
– А мне говорили, что ты погиб.

Глава 2

Черные узорчатые стрелки часов показывали, что до полуночи осталось пятнадцать минут.
Прошло уже много времени, как вице‑президент Дудли Харкурт ушел от профессора Чезлина Рэндолфа. Профессор сидел глубоко в своем кресле с подушечкой для головы, опять охваченный грустными мыслями. На краешке стола, прямо под рукой, стоял стакан с виски. По другую сторону стола небрежно сидел его племянник – Теренс Мэллоу, курил сигарету и, наблюдая за своим знаменитым дядей, размышлял над тем, как в очередной раз попросить у него денег.
Они уже долго молчали, и, хотя Мэллоу ясно видел, что со стариком что‑то стряслось, молчание стало казаться ему гнетущим и способным разбить все планы, с которыми он сюда явился.
– Послушай, дядя, – рискнул заговорить Терри и тут же замолчал, раздосадованный на себя за то, что произнес это как‑то очень уж по‑детски.
Как никак, он был уже взрослым человеком – капитан‑лейтенантом Военно‑космического флота Земли, а вернее – бывшим капитан‑лейтенантом.
В голове Мэллоу всколыхнулись неприятные воспоминания о недавних событиях. Но он быстро успокоился и сказал:
– Извини, что я появился так неожиданно, без предупреждения. Но я только вчера прибыл с Ригеля‑5, да еще самолет прилетел в аэропорт с опозданием…
Рэндолф не слушал.
Мэллоу погасил окурок сигареты и потянулся к сигарам, слегка шурша синтетической велюровой тканью прекрасно сидевшего на нем пиджака. Дядя Чезлин любил самые лучшие сигары и не скупился на их покупку. Если он, бедный и уволенный со службы бывший флотский офицер, – решил Мэллоу собирается чего‑то добиться от дяди, то нечего изображать себя независимым и благополучным.
Зажигая сигару, Мэллоу снова изучал лицо дяди. Что‑то вывело старика из равновесия. Маленькое морщинистое лицо еще больше сморщилось. Мешки под крошечными глазами выглядели при плохом освещении комнаты, как синие сливы. Смешной маленький парень. У него было тщедушное тело, но большой ум. Он достиг совершенства в сфере своей деятельности, связанной с изучением молекул протеина и основы жизни – ДНК. Несомненно, только такие мощные мозги, как у дяди Чезлина, могут принести пользу в освоении современной Галактики; таким редким умом не отличается, конечно, человек, которого, можно сказать, до сегодняшнего дня, интересовали только сверхбыстрые корабли, астронавигация, учебные стрельбы и хорошенькие женщины.
На Мэллоу сильно давили его собственные проблемы, поэтому он не мог долго печалиться при виде озабоченного состояния дяди. Обвинение разразилось над головой Терри, как гром среди ясного неба, – раз он служит на продовольственном звездном крейсере, значит не может не воровать – и он был уволен со службы. Ему бы дать, кому надо, несколько взяток, обратиться в суд – и все было бы улажено. Но капитан‑лейтенант Теренс Мэллоу пошел в торгпредство оптовой торговли, где члены Адмиралтейства высказались против него. В результате – одинокий бывший капитан‑лейтенант без денег и перспектив вернулся домой на Землю в надежде на поддержку своего известного дяди.
А еще Мэллоу чуть не погиб – проклятья просто преследовали его. В донесениях о сражении конкретного ничего не говорилось, кроме того, что спаслось только сто девяносто человек из двухтысячного экипажа. В конце концов военный патруль, следуя по пятам злодеев, загнал их в пределы вселенной Роджера. Мэллоу не огорчился, что его имя попало в списки погибших – ему нравилось быть героем.
Итак, он прибыл сюда, сильно нуждаясь в деньгах, и застал дядю Чезлина, тягостно размышлявшего над своими собственными проблемами.
Мэллоу кашлянул, сильно задымил сигарой, кашлянул еще раз и, наконец, наклонился вперед и тихонько похлопал дядю по колену.
– Профессор Элен Чейз, – сказал медленно Рэндолф, – хочет доказать, что Шоу и Уэллс – один и тот же человек или не один и тот же.
Рэндолф взглянул на племянника своими гипнотическими маленькими глазами так пронизывающе и враждебно, что Мэллоу отпрянул назад.
– Да, она не собирается отказываться от своей затеи! – тихая злоба в голосе Рэндолфа была равносильна ударам грома в тишине университетского кабинета. – Ну, проклятие! Так нет же, черт побери! Только через мой труп!
– Прости, дядя. Я не совсем понимаю… – пытался что‑то говорить Мэллоу. Это выражение в глазах старикана…
– Нет. Нет, конечно, ты не можешь знать подноготную всех тайных сговоров, происходящих здесь. Ты не знаешь, что одна из самых жизненно важных научных отраслей, за которую взялись в последние сто лет, похоже, заглохнет, так и не дав результатов, потому что некая красноволосая крашеная мадам решила выкопать парочку мертвецов, усопших тысячи лет назад, и поиграть с ними в своих никому не нужных, высосанных из пальца теориях.
По нервам Теренса Мэллоу пробежали мурашки – наверное, такой же эффект мог бы произвести появившийся вдруг перед ним настоящий дьявол, вызванный каким‑нибудь колдуном. Терри, заикаясь, выдал несколько избитых фраз, а Рэндолф все это время сидел и задыхался от гнева, который старался сдерживать.
– А почему бы мне не дать волю своему негодованию? Почему мне не разделаться с этим ужасным вонючим кодлом, которое давно уже здесь сидит?
– Действительно, почему нет, дядя. По мне тоже очень крепко прошлась дубинка.
Рэндолф одарил своего племянника каким‑то неопределенным взглядом. Он вспомнил, что как раз в то время, когда его сестра – бедная покойная Джули с нежными руками – вышла замуж, он только начинал строить планы той работы, которая сейчас так близка к завершению. Сколько прошло с тех пор двадцать пять или тридцать лет? Тогда первое впечатление от Фредерика Мэллоу, отца молодого человека, сидящего сейчас наискосок от Рэндолфа, было расплывчатым. Он чувствовал, что его долг предостеречь Джули, но в то же время знал: она проигнорирует все, что он ей скажет. Ее смерть стала счастливым освобождением для нее же самой. Рэндолфу казалось, точнее он надеялся на то, что некоторая живость его сестры, ее жизнелюбие, теплота, исходившая от нее, неподдельное чувство дружбы должны были передаться ее сыну – профессор очень хотел этого. Если бы Теренс Мэллоу был только Мэллоу, Рэндолф просто вежливо пожелал бы ему спокойной ночи и выпроводил бы из кабинета.
Доскональное владение наукой о генах, хромосомах и моделях наследственности, умение проникнуть в тайны жизни даже самых микроскопических живых существ накладывало на профессора Рэндолфа, как на человека, отпечаток некоторой странности, но не заглушало в нем способности к нормальным родственным отношениям.
– Может, ты скажешь, наконец, какие у тебя трудности, дядя?
Мэллоу говорил с мальчишеской искренностью и вел себя в полном соответствии со своим имиджем простоватого, сильного, крепкого космонавта.
Денежные дела надо отложить до того момента, когда дядя будет в более благоприятном расположении духа. А проявление заботливого участия в делах старика и готовность прийти ему на помощь дадут положительные плоды.
– Чем я могу помочь? – спросил Терри.
– Если у тебя нет нескольких тысяч миллиардов наличных, я затрудняюсь сказать, что можешь сделать ты или кто‑то другой.
– Значит, все дело в деньгах.
– Частично, – заговорив о творящихся несправедливости и беззаконии, Рэндолф немного оживился. – Во всем этом есть что‑то подозрительное. Не может пойти так много денег на строительство нового театра и покупку коллекции рукописей.
– Смотря кто владеет ими. Если бы у меня были эти бумаги и я знал, что университет готов заплатить за них, я бы…
– Да, я не сомневаюсь. При нашей инфляции цены просто сумасшедшие.
– Кто такая Элен Чейз?
Рэндолф посмотрел на племянника живым, быстрым взглядом, в нем как будто что‑то заиграло.
– А‑а! – сказал он и замолчал.
Вскоре он начал рассказывать – спокойно, следя за интонациями голоса, давая точную оценку ситуации в ясных, тщательно сформулированных фразах‑мыслях, характерных для способа мышления ученого. Стрелки часов быстро бежали по циферблату – прошел час, когда Рэндолф перешел от высоких материй точной науки к неясным, непредсказуемым сферам повседневной жизни.
– Я довольно ясно понимаю, Теренс, что ты приехал ко мне просить денег. Твой рассказ об ошибке в донесении, в котором сообщалось о твоей гибели в сражении против этих жалких и безрассудных бунтовщиков, звучит романтично. И в отношении военного суда ты вел себя мужественно и честно.
Ты еще молод, а соблазн легких денег приводил к краху людей посильнее и постарше тебя…
Мэллоу хватило ума не делать попытки защищать себя в такой деликатной ситуации.
– Твоя бедная мама часто говорила мне, что твой отец – прелестный мужчина с большими способностями. Я считаю, что недостойно сейчас отзываться плохо о человеке, которого уже нет в живых, – он ведь не может защитить себя. Я никогда не сходился во взглядах с твоим отцом. Но то, что у него было море обаяния, манера держаться с легкой фамильярностью, то, что его окружала располагавшая к нему аура, – этого всего отрицать нельзя.
Все это есть и в тебе, Теренс. В сочетании, слава Богу, со многими добродетелями, высокими моральными правилами и взглядами твоей матери. Ты поступал чертовски глупо, когда таскал из флотских запасов – но это еще не конец света.
– Спасибо, дядя, – Мэллоу слушал поучение дяди с покорностью, опустив голову и всем своим видом демонстрируя смиренность и раскаяние.
– Я хочу, чтобы ты, – сказал профессор Чезлин Рэндолф, – направил свои чары на эту красноголовую дамочку – Элен Чейз. Ты должен выяснить все, что касается ее теорий, планов, для чего в действительности она хочет получить фонд Максвелла. Будь осторожен. Я чувствую, что она – шарлатанка.
И я абсолютно уверен, что смогу доказать членам правления фонда: то, на что она собирается растратить средства по мелочам, не входит в сферу, обеспечиваемую фондом. Я уверен – фонд должен служить науке!
Мэллоу поднял голову и серьезно посмотрел на дядю:
– Ты полностью определился во всей этой ситуации, не так ли? Ты решил не останавливаться ни перед чем, только бы не допустить ухода денег из фонда в другое место? Будешь бороться за свою лабораторию?
– Да. Я готов делать все, чтобы получить фонд! А что касается твоего личного безденежья, то здесь, пожалуй, мы можем позволить себе неплохо платить тебе, если ты будешь добросовестно работать на меня.
– Ты так добр ко мне, дядя. Ты увидишь, какой я буду хороший в качестве тайного агента – и не слишком дорогой.
А про себя Мэллоу подумал: не слишком дорогой – для начала. Если все волнения старика связаны с тем, чтобы получить средства из фонда Максвелла, и во всем этом замешана женщина, так почему бы ему, Терри Мэллоу, бывшему офицеру космического флота, не справиться с такой проблемой.
Тем не менее ему не очень нравилось выражение дядиных глаз. Он с поразительной ясностью припомнил тот момент в прошлом, когда видел такой же тусклый, беспомощный взгляд. Так выглядели глаза молодого бунтовщика с худым лицом и беспорядочной копной рыжих волос. Его ноги – Мэллоу помнил мельчайшие подробности – были необыкновенно длинные и мускулистые, и мышцы очень четко проступали сквозь желтовато‑коричневые кожаные брюки, тесно облегавшие ноги. Он, как сумасшедший, набросился на Мэллоу, очень сильно ругался, выкрикивал проклятия. Мэллоу, убив парня, увидел тогда – и помнил до сих пор – потухший, опустошенный взгляд в широко открытых глазах разбойника.
Очень странно и неприятно было вновь увидеть почти такое же выражение безысходности – на этот раз в глазах дяди, степенного, строгого, выдающегося ученого всей Галактики.
Но Терри Мэллоу умел закрывать глаза на многое в жизни в предвкушении скорого кредита.
Когда разговор с дядей закончился, Мэллоу отправился в просторную комнату для гостей и некоторое время лежал без сна, заложив руки под голову. Потом, закурив сигару, долго раздумывал над тем, какой окажется Элен Чейз.

Глава 3

– В прошлом году, моя дорогая Элен, на каждые десять тысяч присвоенных степеней за достижения в области науки приходилась одна‑единственная жалкая степень в области искусства…
– Что я могу поделать, мой дорогой Питер, если ни мужчины, ни женщины не умеют пользоваться своими возможностями?
– Возможностями?
Доктор Питер Хаулэнд держал палец на кнопке проигрывателя, чтобы, нажав на нее, услышать Баха и приятно расчувствоваться. В апартаментах Элен Чейз собрались завсегдатаи – музыканты, предсказатели, разные чудаки, появилось и несколько вызывающих искренний интерес новых лиц. За стенами дома фонари освещали покрытые снегом улицы, а здесь, в комнатах, было тепло, людно и много удовольствий, учащающих пульс: хорошее вино, вкусная еда, отличные сигары, присутствие прекрасных дам – все это приносит радость и оживляет любой дом, даже если он стар и не очень красив.
– Да, Питер. Возможностями. Как там насчет Баха?
Хаулэнд нажал кнопку и привычным движением уменьшил громкость. Он очень хорошо понимал, что люди искусства терпят его, ученого, в своей среде только потому, что смотрят на него, как на технаря, который умеет управлять электронным проигрывающим аппаратом. Им всем понравился проигрыватель, но они считали его – с тошнотворно‑притворной неосведомленностью в технике – очень трудным для пользования механизмом.
Это забавляло Питера Хаулэнда и было ему на руку. Он проработал уже в Льюистиде… как же долго – три месяца? А ему казалось – прошло три года.
Профессора Чезлина Рэндолфа нельзя было назвать одним из приятнейших начальников.
Питер сел на пол рядом с креслом Элен Чейз, в руках у него был бокал с вином.
– Так ты хотела рассказать мне о каких‑то возможностях.
– Хорошо. Давай поговорим о тебе.
Элен Чейз с улыбкой посмотрела на сидевшего внизу у ее ног Питера. Ей нравился его внешний вид – он был высок и строен, может, слишком уж худ, но это несравненно лучше тучности. Она не отводила от него свой изучающий, серьезный взгляд, в выражении же лица Питера были ребячество и смешливость. В глазах Хаулэнда вспыхнул огонек интереса, губы иронично искривились, ноздри нетерпеливо раздувались. У этих двух людей, познакомившихся только три месяца назад, – хотя почему‑то казалось, будто они знают друг друга давным‑давно, – было много общего, что они оба с удивлением обнаружили почти в самом начале знакомства. Они горячо и подолгу говорили на многие темы, но никогда о себе. Поэтому и был таким настороженно удивленным взгляд Хаулэнда сейчас.
– А что говорить обо мне? Я в порядке.
– Согласна. Ты доктор наук и занимаешься какой‑то совершенно неизвестной, понятной только посвященным отраслью. Ты знаешь, как долго придется ждать, пока какое‑нибудь заведение предложит тебе твою собственную кафедру.
– Все правильно. И я не тревожусь.
– Только потому, благодари Бога, что ты еще молод. Но взгляни на внутреннюю жизнь ученых. Возьми любое крупное промышленное предприятие. Ты увидишь здесь сотни первоклассных ученых, работающих в своих лабораториях.
Но кого ты находишь в административной верхушке? Что из себя представляют высшие руководители? Я скажу тебе, Питер. Управляют вашими учеными мозгами люди с гуманитарными способностями.
– Это не всегда так…
– Конечно, не всегда. Кибернетики выполняют большую часть административной работы сами. Но в конечном счете, если бы ты имел возможность провести обследование, ты бы пришел к выводу, что девятеро из десяти – люди гуманитарного, художественного склада ума.
– Тогда что‑то неладно с нашим обществом!
– Темный ты человек!
– Ну, объясни мне, – сказал Хаулэнд, согнувшись так, что подпер коленом подбородок, – сам Бог послал тебя в подарок всем поклонникам и любителям Шоу и Уэллса. Ты все о них изучила. Так вот, я кое‑что прочитал из Шоу и Уэллса, и они…
– Он.
Хаулэнд выразительно взглянул на нее и шутливо, как бы в ее честь, поднял бокал.
– Ты говоришь – он. Я прочитал те материалы, которые ты мне дала, и готов поспорить, что их было двое, живших и творивших в те далекие времена.
– Ты, видимо, не в состоянии понять, что человек может писать в определенной манере, в особом стиле, использовать долгое время один способ письма, а потом, совершенно умышленно, как бы поворачивает себя вокруг своей оси и выдает вещи, полностью не похожие на ранее написанные во всех отношениях.
– Но у нас есть фотографии – смешные старые плоские черно‑белые карточки…
– Как ты наивен, Питер! Один мужчина отпускает бороду, а другой нет. Если бы я захотела что‑то опубликовать под другим именем, я бы без труда нашла женскую фотографию…
– Тебе трудно было бы найти такую, чтобы хоть наполовину была бы такой же красивой… – Хаулэнд замолчал, почувствовав, что сильно покраснел, и закрыл свое лицо бокалом, отпив немного вина.
Элен тоже выглядела смущенной. Личные взаимоотношения – дело нелегкое. Ей нравился Питер Хаулэнд. Но на первом месте у нее была работа над своим научным трудом. Она редко думала о себе только как о женщине, как думали о себе некоторые представительницы слабого пола факультета; но ей хватало мудрости не впадать и в другую крайность – в подражание мужчинам коротко стричь волосы и носить широкие брюки. Она привыкла к мысли, что Питер Хаулэнд считал ее таким же сухим ученым, как он сам.
Хаулэнд говорил быстро, резко, беспорядочно, тщательно скрывая свои чувства, чтобы ему не навязывали собственных мнений:
– Моя работа продвигается очень успешно. Я уже все рассчитал. Когда мы попадем на планету Поучалин‑9, мы сможем сразу же приступить к делу.
Одна из самых важных проблем – не захватить с собой и не перенести на стерильную планету наших старых добрых приятелей с Земли – разных вирусов и бактерий. Этой работой я как бы поставил на карту все свое ближайшее будущее, ты же знаешь. Больше того, я не боюсь провала – хотя провал мог бы погубить меня, – потому что я уверен в успехе. Я точно знаю, что наши исследования идут в правильном направлении, а Рэндолф, можно сказать, маленький чародей. Максвелловский фонд намерен выдать одно из самых богатых пожертвований на этот раз, видишь ли…
Элен смотрела на него с очень странным выражением лица. Он улыбнулся.
Может быть, она сильно обиделась на его глупый комплимент насчет ее красоты – фу‑ты, черт! Она очень привлекательна, и если бы у него было чуть больше свободного времени, он бы подумал о более серьезном отношении к ней. А пока – у нее не было времени для мужчин, он не находил времени заниматься женщинами.
– Действительно все это так много значит для тебя, Питер?
– Много значит! Представь себе, что ты вдруг получила возможность поговорить с Джорджем Бернардом или Гербертом Джорджем – как тебе угодно лицом к лицу. Принесет такая встреча тебе пользу? Вот так же и для меня моя работа – тогда уж я буду выбирать научную кафедру!
– Но разве ты не слышал? Профессор Рэндолф не говорил тебе?..
– Говорил мне о чем? Что за большой секрет?
– Возможно, я сказала преждевременно. Возможно, это все еще секрет.
Извини меня, Питер. Это не в моей компетенции. Спроси у профессора Рэндолфа, не спрашивай у меня.
Хаулэнд пришел в полное замешательство, его молодое лицо выглядело немного комично.
– Ладно, Элен. Раз ты так говоришь…
– Элен всегда знает, что говорит, – сказал Теренс Мэллоу, направляясь прямо к ним от двери. – И в большинстве случаев она права.
Его смазливое лицо раздражало Хаулэнда, но приходилось терпеть профессорского племянника.
– Привет, Терри, – сказала Элен и слишком уж пылко посмотрела на Мэллоу, что не понравилось Хаулэнду. Питер вдруг представил себе, как нелепо он выглядит сидящим здесь на полу, будто какой‑то школьник. Он быстро поднялся, расплескав немного вина. Мэллоу посещал Элен слишком часто в последнее время – это тоже не нравилось Хаулэнду.
– Питер, – приветливо обратился к нему Мэллоу. – Мой дядя хотел бы видеть тебя прямо сейчас. Он так и думал, что я встречу тебя здесь.
Вынужденный уйти, Хаулэнд посмотрел сначала на одного, потом на другого. Бывший космический летчик – ушедший в отставку, раненный в сражении, – который усердно создавал вокруг своей персоны романтический ореол, и молодая женщина оставались наедине – это просто коробило Хаулэнда.
– Хорошо, – сказал он, с трудом собрав всю свою любезность. – Я ухожу.
Наблюдая за уходящим Питером, Теренс Мэллоу с его врожденной интуицией догадался, почему Рэндолф не поручил Хаулэнду следить за женственной Чейз.
Терри Мэллоу и Элен Чейз быстро становились друзьями. Погода внезапно испортилась, и наступила ранняя осень, а вскоре не по сезону выпал снег.
Терри и Элен проводили вместе много времени – катались на коньках, весело ездили на электронных санях, ходили на танцы, посещали публичные мероприятия, проходившие как внутри помещений, так и на открытом воздухе.
Мэллоу провел большую часть своей жизни в космосе, поэтому мог часами рассказывать Элен о Галактике, планетах, космических кораблях – тогда как Хаулэнд понятия не имел обо всем этом.
Мэллоу не терял времени и старался все больше и больше узнавать о ее работе. Как человек, она была сдержанна, застенчива и очень хороша в том смысле, что – довольно странно – даже не делала попыток флиртовать с бывшим летчиком‑космонавтом. Ему нравилось это, во‑первых, потому, что она была не в его вкусе, а, во‑вторых, можно было свободно и спокойно беседовать с ней о ее теориях и планах, не притворяясь влюбленным.
– Она чертовски решительно настроена, дядя, – Мэллоу каждое утро пунктуально докладывал о событиях предыдущего дня. Содержанием докладов обычно были повседневные текущие дела, рассказы об общественной деятельности.
На следующий день после вечеринки у Элен Терри говорил:
– Она держит себя довольно искренне. Я хочу сказать, что всю работу по исследованию стиля Шоу и Уэллса она ведет совершенно открыто.
По‑видимому, в университете к ней относятся с большим уважением.
– Я знаю – что дальше? – сказал Рэндолф раздраженно.
– А знаешь ли ты, что, если университет все‑таки приобретет рукописи Шоу, которые она хочет купить с помощью фонда Максвелла, то только одно это возвысит Льюистид над любым другим учебным заведением на Земле, да даже и в космосе?
– Да в чем же такое уж важное значение всей этой дохлятины? Льюистид обладает большим престижем и чрезвычайно высокой репутацией благодаря эффективной работе своих научных факультетов. А все остальные, разные там экстрасенсы и мечтатели – они только выставляют нас на посмешище…
– Не согласен, дядя, – Мэллоу медленно покачал головой. – В Галактике есть много другого, не менее интересного, чем наука.
Такое утверждение профессор Чезлин Рэндолф считал ересью. Тем более, что слышал он это мнение от своего собственного племянника – человека, избороздившего просторы космоса и лично убедившегося в том, какие чудеса творит научная работа! Худое тело Рэндолфа напряженно вытянулось, лягушачьи глаза еще больше выпятились от злости. Он так горячо выражал свои чувства, так разволновался, что пришлось племяннику, подойдя к бару с коктейлями, налить успокоительный напиток для старика. Рэндолф взял стакан и залпом проглотил содержимое, казалось, даже не прервав своей речи. Еще долго говорил Рэндолф, но Мэллоу, наконец, удалось пробиться в его монолог.
– Если она получит деньги из фонда, то, по всей вероятности, сама отправится на планету, где находятся рукописи. Она не назовет мне это место – я так понял, что существует много других богатых охотников купить уникальную коллекцию. Только она узнала о рукописях каким‑то таинственным образом, но эту тайну она мне тоже не откроет.
– Надеюсь, все делается честно и открыто?
– Совершенно. Честность и прямота Элен Чейз не вызывают ни малейших сомнений. Ее искренность просто неправдоподобна.
– Гм! Ну, ладно, продолжай контролировать события. Пока что помощи от тебя никакой…
– Но, дядя…
– Я собираюсь на прием к президенту университета. Раз Харкурт не хочет или не может помочь, я буду действовать через его голову.
– А что – президент занимает большое положение в политической шумихе?
– Да. Он, Шелли Артур Мэхью, – секретарь по делам околосолнечного пространства.
– Вот это да! Действительно, важная персона.
– По крайней мере, он принадлежит к партии, стоящей сейчас у власти.
И как член правительства он обязан увидеть преимущество моей ценной работы над жалкой коллекцией устаревшей ерунды.
Рэндолф договорился о встрече с Мэхью и вылетел в столицу, на месте которой когда‑то была пустыня Сахара. Мэхью принял его доброжелательно, обходительно, продемонстрировал свои изысканные манеры – но в помощи вежливо отказал. На обратном пути Рэндолф снова и снова повторял про себя последние слова Мэхью: «Я ничего не могу сделать, профессор. Фонд Максвелла находится под строгой юрисдикцией членов правления. Они считают, что наступило время и искусству заполучить кусок добычи».
– Добычи, – с отвращением повторил Рэндолф, рассказывая Мэллоу о результате поездки. – Добычи.
– Очень емкое слово, – оценивающе сказал Мэллоу.
– Мэхью употребил это же слово, говоря о том, что сам постоянно занимается вопросами финансирования, вдобавок ко всем своим бесчисленным обязанностям и делам. Должен сказать тебе, – добавил как бы по секрету Рэндолф, – Мэхью просто задыхается от работы, страшно переутомляется.
– Довольно странно, но то же самое сказала Элен о тебе…
– Она говорит обо мне, да? За глаза? Какая высокомерная, наглая женщина!
Мэллоу засмеялся. Он чувствовал, что надо сдерживать себя от перемусоливания ненужных подробностей, чтобы не попадать в неприятное положение в ежедневных беседах с профессором – Терри с огорчением заметил, что напряженность в отношениях с дядей надоедает и утомляет его больше, чем необходимость вежливых встреч с Чейз. Теренс посмотрел в окно, его взгляд пробежал по покрытой снегом лужайке травы, где работало несколько калориферов, и остановился на низком сером зубчатом крыле здания, где размещался факультет искусств и литературы. Она должна быть именно там сейчас, наверное, читает лекцию в своей необычной, серьезной манере группе разинувших от удивления рты студентов о внутреннем мире как положительных, так и отрицательных героев в произведениях Шоу. Смешная маленькая девочка.
А эти красные волосы…
– Теренс! Ты слушаешь, что я говорю?
– Нет, дядя, – признался Мэллоу с обезоруживающей честностью. – Я обдумывал более эффективный способ убедить Элен Чейз…
– Гм! Я только что говорил, что ты можешь забыть ее…
– Забыть ее? – начав понимать, что он лишается легкой работы, Мэллоу расстроенным голосом попытался возразить дяде. – Но мы только начали чего‑то добиваться.
– Ничего мы не добились. Я принял решение и собираюсь подойти ко всей этой проблеме с противоположного конца. А теперь пойди и найди доктора Хаулэнда. Ты, он и я должны все серьезно обсудить – и действовать.
Несмотря на твердые интонации в голосе, Рэндолф смотрел на предстоящую беседу со своим новым ассистентом с неуверенностью, с которой обычно не любил начинать никакое дело. Со старым Гусманом все в порядке.
Он сделает все, что ему скажешь. От него требуется точность, компетентность, умение кропотливо работать при проведении экспериментов иными словами, быть в роли повивальной бабки. Что же касается Питера Хаулэнда. Хм‑м. Хаулэнд был новичком – полный внешнего лоска, чрезвычайно известный несмотря на свою молодость, но, к огорчению, с чересчур независимым характером.
Питер Хаулэнд вошел вместе с потоком свежего воздуха, очищая свои плечи от припорошившей их белой пудры.
– Целый воз снега свалился на меня, как только я подошел к двери, сказал он приветливо. – Вы хотели видеть меня, профессор?
– Да, Питер, мой мальчик. Садись, садись. Ты тоже, Теренс. Сначала, Питер, я проинформирую тебя о положении дел, а затем мы сможем приступить к принятию решений.
Мэллоу заметил, как вдруг изменился его дядя, и вообще Терри считал его человеком переменчивым. Лицевые мускулы маленького профессора напряглись, губы сильно сжались, во взгляде были твердость и решительность. Весь его вид не давал ни малейшего повода для улыбки. Он стоял здесь, посреди всей Галактики, подобно петуху с выпяченной грудью, приготовившемуся к схватке, – пяти футов ростом, с твердым, как скала, намерением. Почти воочию казалось, что на его маленьких ногах красуются шпоры.
Но не двигавшийся с места Питер Хаулэнд безошибочно почувствовал, к своему удивлению, что Рэндолф не в себе. Такое состояние для знаменитого профессора было нехарактерным, но на сей раз он не мог скрыть своего беспокойства несмотря на бравый вид – и это все больше и больше удивляло Хаулэнда.
– Тебе известно, на каком этапе находится наша работа перед отправлением на Поучалин‑9? Все, что мы могли сделать на Земле, – уже сделано. Теперь нам нужна абсолютно стерильная планета, на которой совершенно нет жизни ни в какой форме, планета, где мы можем практически испытать наши теории. Я бы хотел сейчас услышать твое мнение о том, есть ли такие аспекты в наших исследованиях, которые требуют дальнейшей разработки здесь, на Земле.
Хаулэнд слегка заерзал в удобном кресле, а потом, взвешивая каждое слово, сказал:
– Я совсем недавно у вас, профессор, но ваша работа уже привела меня в восторг. Важность ее невозможно переоценить. Что касается места проведения дальнейших экспериментов, я уверен, что следующий шаг должен быть сделан уже не на Земле, а на Поучалин‑9. Для этого нам нужны средства, чтобы купить оснащение и добраться до нашей планеты.
– Да, действительно, ты у нас новенький, Питер! Я был исключительно доволен приобретением свежих мозгов для своей работы. Ты хоть и появился недавно, но успел уже внести неоценимый вклад – фактически благодаря тебе, непосредственно тебе мы так успешно продвинулись. Годами мы создавали только простейшие клеточные существа. Получение таких клеток мы и считали сотворением жизни, но настоящей жизнью, надо признать, живут лишь клетки, способные размножаться. Жизнь – это когда клеточные создания могут обзаводиться энергией, получаемой ими в наиболее приемлемой для них форме, и приспосабливать ее для себя, когда клетки способны изменять течение тепловой энергии в природе, способны к организации и наведению жизненного порядка в примитивном, неживом хаосе.
Похвала, впервые высказанная Рэндолфом в такой искренней, прямой форме, вызвала у Хаулэнда какую‑то смутную тревогу. Было похоже на то, что дальше последует обычное недовольство: «Все хорошо, я доволен тобой, но…»
Сидевшего в кресле и молчаливо слушавшего Мэллоу уже чуть ли не трясло от этих ученых. Создавать жизнь! Жизнь, которая сама себя воспроизводит, растет, развивается… он представил себе чудовищ с очень скользкими телами и бесчисленными щупальцами…
Рэндолф скрестил свои маленькие ноги на подставке и нервно жестикулировал крошечными руками:
– Итак, ты полностью вошел в курс наших дел. Тебе известна ценность работы, которую мы делаем, и у меня нет необходимости повторяться. Все, в чем мы сейчас нуждаемся, – деньги, без денег мы не можем двигаться дальше.
Все зависит от финансирования.
– Совершенно точно, сэр, – сказал Хаулэнд, немного сбитый с толку тревожными оттенками в голосе Рэндолфа, которые Питер чувствовал, но не мог до конца понять. – Ничего теперь не стоит на нашем пути.
– К сожалению, ты выдаешь желаемое за действительное, – Рэндолф выпрямил свой указательный палец и как бы пронзил им Хаулэнда. – Ничего не может стоять у нас на пути – а еще вернее, ничего не должно стоять! Я надеюсь, ты так же предан избранной тобой профессии, как я. Что бы ты сказал, Питер, если бы я сообщил тебе, что решено не давать фонд Максвелла моему отделу в этом году?
Хаулэнд усмехнулся:
– Моей первой реакцией, я думаю, было бы сожаление о том, что я вообще пришел в Льюистид.
– Да? Как тебя понимать?
– Как вы знаете, у меня был выбор – ограниченный, но все же выбор предложенных мест работы. Я выбрал вас и Льюистид, потому что занимался похожими проблемами и потому, что знал: вы получаете крупную сумму из фонда Максвелла и, следовательно, решается финансовая сторона для меня, для всех нас, в проведении экспериментов на Поучалин‑9.
Если даже признание Хаулэнда удивило Рэндолфа, профессор ничем не выдал своего удивления. Вместо этого он сказал:
– В таком случае, ты очень расстроишься и будешь сильно раздосадован и рассержен, если все же мы скажем?..
Хаулэнд опять улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Он все еще не придавал особого значения словам Рэндолфа.
– Я бы просто сошел с ума, я бы, я бы…
– Ты бы что?
– Ну, ну, я точно не знаю. Я бы чувствовал себя обманутым. Преступно обманутым. Но так как вопрос еще не поднимался…
– Видишь ли, мой дорогой Питер, вопрос уже поднимался и решился.
Питер Хаулэнд начал медленно вставать, разгибая постепенно свою высокую, долговязую фигуру, пока, перейдя в вертикальное положение, не навис над крохотным Рэндолфом, которому показалось, что Хаулэнд вырос до самого потолка.
– Вы хотите сказать – мы не получим фонд Максвелла? – шепотом спросил Хаулэнд.
– Да, Питер. Мы не получим фонд Максвелла.
– Такое впечатление, что вы воспринимаете это совершенно спокойно.
Работа всей вашей жизни – так вы много раз утверждали – рухнула. Нас, как мне известно, нет в планах фонда на будущий год. Зато абсолютно все знали – мы должны получить средства из фонда в нынешнем году! О боже! Что же будет с работой – а я… Я выбрал это место из‑за фонда Максвелла – и отказался от других хороших предложений, и вот теперь мы остались в дураках. Какая ужасная насмешка! Но, быть может, есть какой‑нибудь…
– Нет никаких оснований надеяться на изменение решения, – холодно сказал Рэндолф. – Ты же знаешь, что фонд был распределен на двадцать или больше лет вперед. Это был наш год – но нам не повезло. Нам сказали, что очередность получения денежных средств до сих пор официально не оформлена – и мы не имеем никаких прав на получение фонда.
– Но что же нам делать? – Хаулэнд резко опустился в кресло и безнадежно посмотрел на Рэндолфа. Мэллоу продолжал сидеть и выжидательно молчать. – Что мы можем сделать? А между прочим, почему мы не получаем деньги? Чье это решение? Куда идет фонд?
– Из всех твоих вопросов, мой дорогой Питер, только самый первый заслуживает внимания. На все остальные можно ответить коротко: мы не получаем фонд, так как члены правления решили, что необходимо финансировать исследования профессора Чейз. А теперь…
– Элен! – Хаулэнд вспомнил, как она оборвала себя на полуслове во время последнего разговора. – Как, эти дешевые…
– Спорить на данную тему, обвиняя друг друга, – значит напрасно растрачивать драгоценную энергию. Но я почти уверен, что ты испытываешь чувство возмущения таким несправедливым, оскорбительным отношением к науке, не так ли?
Хаулэнд тяжело вздохнул. Ему казалось, что Рэндолфа совершенно не волнует случившееся, тогда как его самого, Питера Хаулэнда, трясло от охватившей его ужасной ярости – и Питер догадался, что Рэндолф просто уже прошел через это. Профессор был в состоянии экзальтации; весь его вид говорил об обретенной им уверенности и готовности бороться. Хаулэнд решил попытаться укротить свой гнев, но не смог удержаться от еще одного возмущенного высказывания:
– Я так взбешен, что мог бы запросто скрутить шеи членам правления, одному за другим. А что касается Элен – тут…
– Но ты тоже считаешь нашу работу ценнейшей для Галактики? Хорошо. В таком случае мы не будем обсуждать твое отношение к нашей чудовищной современной системе социальной несправедливости. Мне кажется, здесь я разделяю мнение Теренса. Я намерен доказать, что могу синтезировать живую клетку и заставить ее расти и приобретать способность размножаться в считанные минуты. Я полон решимости показать всей Галактике, что могу создавать жизнь! Для этой работы мне нужны деньги. Меня обманули. Я терпеливо сидел десять лет и ждал, пока несколько замшелых, не видящих ничего дальше своего носа бюрократов расщедрятся и сочтут целесообразным вручить мне фонд Максвелла.
Рэндолф снова разволновался, на его лице скрестились два выражения: одно – самобичевание и разочарованность, другое – растущее осознание новых возможностей и сладостной удовлетворенности. Второе было похоже на выражение лица ребенка, которого в первый раз угостили конфетами.
– Только подумать – я твердо верил и ждал, как беспозвоночная простофиля, когда эти дураки дадут мне деньги. Деньги, которые везде вокруг нас, здесь в нашей богатой Галактике. Множество денег, но они используются не так, как должны. Я уже не говорю о преступном разбазаривании средств, которое позволяют себе профессор Чейз и члены правления фонда Максвелла. Речь идет о миллиардах, тратящихся попусту каждый год на рекламу никуда не годных продуктов, которые ни один человек, если он в здравом уме, не хочет иметь в своем доме. Деньги проматываются со скоростью один миллион в секунду…
– Я согласен с этим, дядя, – с тревогой сказал Мэллоу.
Хаулэнд теперь сидел молча и внимательно слушал.
– А кто больше всего выбрасывает деньги на ветер в наше время? Я вам скажу, – Рэндолф пронзил острым взглядом своего племянника, – ты!
И Мэллоу, и Хаулэнд подпрыгнули от удивления.
– Но, дядя! – панические мысли промелькнули в голове Мэллоу, не отличавшегося богатым воображением.
Рэндолф нацелил свой тощий палец на перепуганного Терри. Профессор оседлал своего любимого конька – на сей раз это был его новый конек, приводивший седока в неописуемый восторг.
– Я не имею в виду тебя лично, Теренс. Война! Вот что. О, я не говорю о твоих жалких, немногочисленных бунтовщиках, где бы они ни встречались.
– Они ведут преступную войну, – сказал Мэллоу, все еще способный почувствовать обиду за неуважение к своей службе. Но неожиданно до него дошел весь идиотизм такой гордости – гордиться службой, которая ничего ему не принесла, кроме нищеты? Это больше не его служба.
Профессор Рэндолф продолжал, не обращая внимания на реплики Теренса:
– В нашей Галактике живут человеческие существа, рожденные ли на Земле или среди зависимых от нее территорий – не имеет значения. Они представляют собой протоплазменную форму жизни, у нас с ними мало сходства и еще меньше контактов. А есть – или могут быть – другие формы жизни, о которых мы в настоящее время не имеем ни малейшего понятия. Так с кем мы собираемся воевать? Против кого будет направлено то колоссальное количество оружия, которое мы производим?
– Я был военным космонавтом и ничего плохого о них сказать не могу.
Но космический флот считает, что он должен нести службу, патрулируя звездные дороги, следя за тем, чтобы наши торговые корабли свободно передвигались между планетами…
– Свободно… Ну, скажи мне, кто, кроме разве что тех зачуханных бандитов, собирается преграждать им путь?
– Я не знаю. Мы как‑то мало об этом думали. Но где‑то во всей звездной Галактике может, бесспорно, существовать раса, враждебная нам, хоть мы и не встречались с ней.
– Вздор! Вооруженные силы существуют для выкачивания налогов. Они из кожи лезут, чтобы доказать необходимость бешеных расходов на военную промышленность и тренировочные полигоны для обучения молодых людей вроде тебя. Правительство содержит армию как свое орудие в вечном стремлении сбалансировать производство и спрос.
– Это если смотреть на проблему с одной стороны.
– Только одна сторона и есть!
Чем больше распалялся в разговоре Рэндолф, тем сильнее поражались и Хаулэнд, и Мэллоу перемене в их маленьком собеседнике. Он говорил, как одержимый.
– Только подумайте, тысячи молодых людей обучаются убивать и, вооруженные самым смертоносным оружием, легко порхают от планеты к планете – в целом это можно назвать страшным фарсом.
– Ну мы же ничего не можем изменить.
– Я и не пытаюсь это сделать. Мне в конце концов наплевать, что делают политики с ватными мозгами. Я сейчас озабочен тем, что сказал мне Мэхью.
– Президент университета! – удивлению Хаулэнда не было конца.
– Да, он секретарь по делам околосолнечного пространства, – решился подать голос Мэллоу, которому Рэндолф так хорошо намылил шею. – Гм! Что же он сказал? Неужели – надеюсь, я ошибаюсь, – произошла все‑таки, как давно ожидалось, страшная встреча с чуждыми нам, враждебно настроенными гуманоидами? А если это действительно случилось, вот тебе доказательство необходимости военно‑космического флота. Никто, абсолютно никто не знает, что там за самыми дальними звездами.
– Очень поэтично, – Рэндолф совсем не оценил умозаключений Мэллоу. По природе я человек несдержанный. Но мне кажется, я успешно борюсь с этим недостатком. Я прослыл ужасным упрямцем как раз из‑за своего вспыльчивого характера, который – как вы правильно можете заметить – надо усмирять с помощью самоконтроля. Мое собственное «я» не приемлет никакого давления и выплескивается наружу механически – как у хорошо сделанного робота.
– Но чем же Мэхью так встревожил и озадачил тебя?
– Повторяю, что я от рождения несдержанный человек. Но при сложившихся обстоятельствах я заставляю себя быть сдержанным и терпеливым.
Я, если хотите, заранее прошу прощения за явную, по сути, наглость моего плана.
Мэллоу уже начал терять надежду, что дядя когда‑нибудь дойдет до сути.
– Разбросанные вокруг на всех планетах космические военные базы…
Кроме того, конечно, войсковые части, служба гражданской обороны, посольский штат и другие организации по всему космосу – все они содержатся за наш счет. Я о них уже не говорю – хотя они тоже порядком пожирают денег из карманов налогоплательщиков. Нет, я решил заняться только этим нелепым космическим военным флотом.
– Правильно, – покорно сказал Мэллоу. Он, опершись на подлокотник кресла, с нетерпением ожидая услышать, что задумал Рэндолф, закуривал очередную сигарету. Хаулэнд сидел все так же тихо и сосредоточенно внимал разговору.
– Я сам лично убедился, что, кроме борьбы с бандитизмом, другой полезной деятельности у военно‑космического флота нет совершенно; на бандитов же хватило бы десятой части тех средств, которые идут на содержание громадного флота. Следовательно, деньги, так щедро расточаемые на космический флот, летят на ветер, просто выбрасываются, бесследно теряются – преступно тратятся. Я намерен кое‑что предпринять в связи со всем этим. Я тут все обдумывал слова Мэхью. Мэхью сказал мне, что…
– Что, дядя?
Рэндолф взглянул на племянника, недовольно нахмурив свой широкий лоб:
– Если ты любезно прекратишь бесконечно меня перебивать, Теренс, возможно, мне будет позволено говорить.
– Извини, – сказал Мэллоу, но при этом его губы тронула нагловатая усмешка.
– Совсем случайно Мэхью назвал необходимую мне сумму денег, которые я так надеялся получить из фонда Максвелла, просто ничтожным блошиным укусом – это его собственное презрительное выражение – по сравнению с суммами, проходящими ежедневно через его руки. Да вот только в тот день, как сказал Мэхью с дурацкой гордостью, он подписал приказ о переброске годового жалованья на военно‑космическую базу на обратной стороне планеты Каллахан‑739.
Мэллоу кивнул головой, услышав знакомое название и вспомнив это место. Его мысли стали невольно настраиваться на одинаковый лад с мыслями профессора.
– Они посылают наличные деньги с таким расчетом, чтобы космические моряки могли тратить их на разных планетах. Не существует никаких платежных поручений или авизо. Слитки золота и наличные деньги перемещаются, однако, довольно запутанным способом, известным только сотрудникам галактических фондовых бирж и неутомимым ревизорам, копающимся в финансовых документах. Деньги вывозятся на борту различных звездных лайнеров и военных космических кораблей. И исчезают бесследно и совершенно впустую!
Внутреннее чутье Мэллоу вдруг совершенно ясно подсказало ему, куда клонится разговор. Первоначальная реакция восхищения ставшим понятным для Мэллоу замыслом дяди сменилась чувством страха. Внезапно Терри представил себе, как этот замысел будет воплощаться в жизнь. Если он правильно понял дядю, конечно. Но Мэллоу знал, что правильно, – внутри у него все похолодело.
– Я намереваюсь, – профессор Рэндолф продолжал говорить твердым, решительным голосом, – положить конец преступному проматыванию по крайней мере части этих денег, которые будут использованы для более высоких целей.
Я разработал все детали плаваний. Ради науки в целом и моих экспериментов по созданию жизни, в частности, я собираюсь конфисковывать отгружаемые в космос деньги.
– Да, дядя, – сказал еле слышно Теренс Мэллоу.

Глава 4

Бывший помощник боцмана Даффи Бригс медленно приходил в себя. Его расплющенный нос был сильно прижат к щербатому полу. Сплошная ругань и крики заполнившей бар толпы, звон бутылок и стаканов, музыка, доносившаяся от проигрывателя неизвестного происхождения, визги и дурацкое хихиканье размалеванных женщин – в ушах Бригса превратились в рев мощного прибоя, накатывавшегося на берег, покрытый галькой. Все помещение было заполнено отвратительными спиртными парами и густым табачным дымом, а зловоние от давно немытых тел и дешевых духов было просто невыносимо. Затылок пекло так, что, казалось, его жгли раскаленным железом. Опершись на обе руки с растопыренными пальцами, Бригс приподнял свое тело, стараясь полностью прийти в себя.
– Черт возьми! – завизжал женский голос. – Он, кажется, очухался.
– Дай ему еще, Фред! – заорал пьяный докер.
Этот сумасшедший дом, окружавший Даффи Бригса, отличало одно‑единственное, всепоглощающее желание – напиться и подраться. Он, Даффи Бригс, должен встать на ноги и избить того, кто так жестоко расправился с ним. Он должен доказать, что какой‑то коротышка‑грузчик не может взять верх над ним.
Сильно резало где‑то внутри глаз, ноги дрожали, а суставы, казалось, залепили замазкой. Неужели подходит старость? Но не настолько же он стар, чтобы не набить морду низкорослому ублюдку, который сбил его с ног.
Даффи вдруг почувствовал, как чья‑то пятерня обхватила его руку.
Кто‑то, чуть ли не наступив ему на пятки, бесцеремонно, свирепо, причиняя боль, тащил Даффи, пытаясь поднять его с пола.
Бригс повернулся, как слепой, – в его глазах все еще стояли царапины на полу, окрашенные его кровью, – и поднял кулак, чтобы отбросить нового противника.
– Успокойся, Даффи! Их здесь не меньше дюжины. Давай убираться отсюда, пока целы наши шкуры и мы не потеряли своего достоинства и гордости. В общем, надо быстро сматываться!
Даффи Бригс очень удивился, услышав такой доброжелательный, благоразумный шепот. Он пришел один в этот мрачный бар космического порта.
Бар приютился в районе межзвездного дока и служил местом, где можно встретиться, поговорить и, конечно, подраться. Но Даффи не с кем было здесь ни встречаться, ни говорить – одиноким он оказался и в драке. Теперь у него был друг, причем, старый друг. Даффи начал быстро двигаться, и каждое движение приносило ему облегчение.
Главный старшина Барни Кейн – еще не бывший, но готовивший свои дела к тому, чтобы вскоре стать бывшим главным старшиной Кейном – сбил с ног хулигана, пытавшегося загородить дверь, и вырвался наружу, в холодную ночь, крепко придерживая Даффи Бригса.
Двое мужчин жадно глотали морозный воздух, который щипал им носы и проникал в легкие.
– Барни Кейн! – восхищенно воскликнул Бригс.
– Я как чувствовал, что найду тебя среди драки. Ты можешь идти?
Бригс кивнул – и они зашагали вместе по узкой улице. К Бригсу возвращались физические силы, с каждым шагом это становилось все ощутимее.
– Ты лежал на полу. Ах ты! Как же ты так? – говорил Кейн с такой шутливой интонацией, чтобы Бригс быстрей забыл о случившемся и считал это приключение просто неудавшимся развлечением. – Ты, наверное, стал медлительным.
– Медлительным, – сказал Бригс, вспомнив свои собственные печальные мысли. – Медлительным и старым, Барни. Старым.
Кейн бросил взгляд на Бригса, освещенного ослепительно сверкавшими натриевыми дугами подвесной железной дороги высоко над ними. Бригс показался ему таким же, каким Барни запомнил его еще с тех времен, когда они вместе служили, – Бригс был по‑прежнему коренастым и полным человеком с квадратным лицом, но в настоящий момент лицо его было разбито, а нос жутко раздавлен. Подумав о прошедших годах, Кейн не мог оторваться от воспоминаний все то время, пока они умудрялись пробираться по затемненной улице. Наконец, они выбрались на ярко освещенную взлетно‑посадочную площадку с множеством ресторанов и отелей и воспользовались своими летными удостоверениями. Судьбы этих двоих были очень похожими. Они оба служили и воевали в космическом флоте в течение сорока лет, подумал Кейн.
– Как получилось, что ты попал туда, между прочим? – спросил Бригс.
– Я искал тебя. И несколько человек помогли мне тебя найти. Есть одна работа. Можно заработать хорошие деньги. Немного не соответствует букве закона, но не думаю, что нам следует волноваться.
– Нас это никогда и раньше не волновало, – до расплывшейся от боли головы Бригса начинали доходить слова Барни.
– Деньги, – сказал Бригс уже более осознанно и повторил еще раз: Деньги.
– Я полагаю, ты присоединишься к нам, так? Хорошо. Помнишь капитан‑лейтенанта Мэллоу? Это он заправляет всем делом…
– Я помню его, – ответил Даффи Бригс, – да, я помню его!

* * *

Чарльз Сергеевич Кванг, подняв стакан с виски, улыбался через стойку бара Сайрусу Маурьяку. Весь облик Маурьяка говорил о его богатстве, аристократизме и блестящих деловых качествах, от него исходил запах отличной сигары и аромат дорогого бренди. Сигарой и бренди угостил его Кванг – это было нечто вроде обмывания успешной сделки.
– Да, сэр, – сказал Маурьяк, – я умею распознавать стоящих бизнесменов среди людей. Иметь дело с вами – просто удовольствие, мистер Кванг.
– И с вами тоже, мистер Маурьяк. Я уверен, что средства, вложенные в участки земли на той, как ее, Калзоньере‑2, принесут порядочные дивиденды за те три года, которые мы указали в договоре. Я думаю, вы потом будете довольны, что сейчас пошли на риск.
– Не вижу никакого риска! Я бы не вкладывал капитал вместе с вами, если бы не обдумал все хорошенько. Такую большую сумму денег, как я вложил в дело, не подвергают риску, – Маурьяк пропустил остаток бренди, посмотрел на свои часы, на дверь, на кожаный чемоданчик, стоявший рядом с высоким стулом, на котором сидел Кванг. – Итак, мы все подписали – можно заняться другими делами.
Кванг не торопился исчезать слишком быстро. Таков был один из приемов его дерзкой профессиональной работы. Вот еще сделать последний глоток, взять в руки кожаный чемоданчик, обменяться улыбками и крепкими рукопожатиями и тогда уже прочь – прочь отсюда в полную новых блестящих возможностей Галактику, чтобы заключить в объятия следующего простака.
Но Маурьяк тоже не спешил. Своей добродушной болтовней он не отпускал Кванга от стойки. Кванг постарался сбросить выражение недовольства со своего привлекательного и тонкого смуглого лица. Это был стройный, худой человек с блестящими черными волосами, широким носом и светло‑карими глазами. Он обладал замечательной способностью при необходимости моментально напускать на себя вид человека авторитетного, уважаемого, безукоризненно честного и простодушного.
– Вы говорили мне, что раньше служили в военно‑космическом флоте, продолжал говорливый Маурьяк. – Очень интересно. Скажите мне…
И вдруг резко прервал себя, глядя на дверь за спиной Кванга. Кванг заметил, как в глазах Маурьяка живой интерес сменился разочарованием, и тут же почувствовал, как чья‑то рука нащупывает его собственную руку внизу под барьером. В его ладонь втиснули скомканный листок бумаги. Все с той же напускной очаровательностью манер он извинился, быстро развернул листок, прикрывая его коленом, и взглянул вниз. «Полисмены! – прочитал Кванг. Быстро уходи!»
– Извините меня, мистер Маурьяк. Мне надо – ну, вы понимаете.
– Да, пожалуйста, конечно. Но возвращайтесь поскорее. Мне нравится с вами по‑дружески болтать.
Кванг сполз с высокого сиденья, бросил унылый взгляд на кожаный чемоданчик и невозмутимо пошел широкими шагами, чувствуя, что его слегка подташнивает. На полпути он изменил направление и быстро свернул к задней двустворчатой двери, за которой избранные клиенты постигали премудрости рулетки и трехпланетки. Прикрывшись висевшим в дверях занавесом, Кванг осторожно заглянул через дверь. Его ровный лоб блестел от испарины.
– Ты теряешь свой острый нюх, Чарли, мой мальчик. Вокруг полно фараонов. Молокосос, которого ты подцепил, подослан, чтобы взять тебя с поличным.
У двери стоял Теренс Мэллоу и улыбался. Живой, настоящий Теренс Мэллоу.
– Терри! Откуда ты, черт возьми, появился?
– Это не имеет сейчас значения. Давай сюда! Ты опять без гроша, как я понимаю? Не расстраивайся, у меня есть для тебя небольшая работа…

* * *

Стелла Рэмзи сбросила с себя постельное белье, брезгливо скривившись от грязных и грубых простыней. Она грациозно встала с кровати, нагая, и, буквально трясясь от злости, направилась прямо к брюкам своего мужа, брошенным небрежно в помятом виде на стул с проломанным сидением. Этот пансион, скорее напоминавший мусорную кучу, убивал ее. Постоянный запах от готовящейся пищи, от грязных детей, от кошек и гниющего мусора, отвратительная вонь спиртного перегара просто оскорбляли ее собственное человеческое достоинство. Она взяла брюки и, не имея возможности из‑за отсутствия отутюженной складки быстро найти карманы, подняла их за манжеты и сильно тряхнула. Коробок спичек, окурок и три пенса – все! С негодованием она швырнула брюки на голову Колина Рэмзи.
– Вставай, ты бестолковый, ленивый бездельник…
Рэмзи ворчал и кряхтел, переворачивался, натягивал на себя постельные тряпки, которые Стелла безжалостно сбрасывала с него.
– Оставь меня, Стелла.
– Вылазь из этой проклятой кровати! У нас на двоих всего три пенса.
Мы не заплатили за квартиру, у нас уже ничего не осталось, чтобы заложить, – а у тебя единственное занятие – лежать в постели. Поднимайся. Вон!
Следующая четверть часа проходила в такой же атмосфере крика и упреков. Стелла не собиралась одеваться. Зачем? Слава Богу, центральное отопление обогревало комнату. Ее гардероб состоял из одного скромного костюма и блузки, да еще одной пары чулок со спущенными петлями. Стелла не надевала ничего этого в домашней обстановке! Рэмзи, тяжело вздыхая и прочищая кашлем свое сухое горло, механически оделся, и, наконец, Стелле удалось вытолкать его из комнаты. Прильнув к двери, она крикнула на прощанье:
– Не вздумай возвращаться назад без работы!
Уныло остановившись в дверях, Рэмзи оглянулся на жену. Она так хорошо выглядела! Он отлично знал, почему женился на ней.
– Давай поцелуемся, прежде чем я уйду, – нерешительно сказал он. – На удачу.
– Удача ждет тебя, если ты скорее уйдешь. Я знаю, чем этот поцелуй кончится. А нам прежде всего нужны деньги!
Рэмзи закрыл руками свое лицо и почувствовал, как дрожат его губы, прижатые ладонями. Проклятая жизнь! Разве может быть шанс найти работу у человека с его репутацией? Но ему нельзя потерять Стеллу. Это сломит его окончательно.
Он оторвал руки от лица и услышал, как Стелла кричала ему:
– Уходи и найди работу!
Она вдруг начала прикрывать себя и закрывать дверь. Он медленно повернулся и пошел.
Навстречу ему шел, улыбаясь, Теренс Мэллоу…

* * *

Стерильная чистота всей лаборатории буквально ослепляла его и вызывала сильную резь в глазах. Сплошные ряды стеклянных бутылок издевательски ему подмигивали. Монотонное, способное свести с ума постукивание падающих из крана капель било молотком по его и без того воспаленному мозгу. Идеально гладкую поверхность рабочего стола его пальцы воспринимали как острую пилу, проникшую в его съежившийся от страха мозг.
Его мозг…
Вилли Хаффнер знал очень много о человеческом мозге. Очень много, но, как ни печально, недостаточно. Холодный, бесчувственный блеск лаборатории давил на него, и он в отчаянии скрюченными пальцами хватался за стеллаж в поисках опоры. Силы оставляли его. Может быть, еще один маленький глоток в состоянии помочь…
Еще один маленький глоток. Над рабочим столом математически точными рядами стояли стеклянные сосуды. Хаффнер почти не глядя потянулся вверх.
Его квадратные, грубоватые руки с безжалостно покусанными ногтями охватили бутылку с чистым спиртом, безошибочно определив ее местонахождение среди многих бутылок с совсем другим содержимым. Гладкое стекло бутылки казалось ему наждачной бумагой. Налив крепкого напитка, не разбавляя его, он быстро выпил. Страхи как будто исчезли.
На рабочем стеллаже стояли два резервуара, соединенные трубкой со сложной конфигурацией, и ждали продолжения эксперимента. В левом резервуаре лежал отделенный от телесной оболочки мозг крысы. Умные животные, эти крысы. В резервуаре по правую руку мозг и большая часть нервной системы кролика были так опутаны разными электродами, проводками, телеметрическими и тестовыми приборами, пробирками, что трудно было различить серые извилины. Но Вилли Хаффнер знал, что они там есть точно.
Он сам вынул из клетки этого кролика – оглоушенное меховое создание с повисшими ушами.
Задуманный Вилли Хаффнером эксперимент должен был доказать его гениальность всему миру или разрушить все его надежды и убить его.
Компания отказывается оплачивать дальнейшие расходы, а Борисов, научный руководитель, уже предупреждал Хаффнера, что он слишком много тратит на свой эксперимент. Химическая компания, сказал Борисов, хочет видеть практические результаты от опытов, а также необходимо открывать дорогу новым экспериментам. Вы, Хаффнер, сказал еще он, просто умеете эффектно себя рекламировать.
Вспомнив обидные слова Борисова, Хаффнер снова протянул дрожащую руку за бутылкой со спиртом. Его блестящая академическая карьера дала трещину частично из‑за междуведомственной конкуренции. Он был счастлив – чертовски счастлив, – когда имел возможность заниматься своим делом под покровительством Химической компании – пусть даже если это выглядело только как эффектное зрелище. Сейчас ему никак нельзя потерпеть неудачу.
Но неудача постигла его тут же. Почему все произошло именно так, он не смог бы сказать точно. У него осталось впечатление, что он услышал самоуверенный, ненавистный голос Борисова и сдавленный смех из коридора еще до того, как трясущимися пальцами смешал в кучу жизненно важную экспериментальную установку. Рыжевато‑красная жидкость обильно потекла из сломанного прибора. Пенящийся поток разлился уже по всему стеллажу и был немного похож на пролитое пиво. Внимание Хаффнера привлек шум от какого‑то всасывания – это главная помпа втягивала накопившийся в лаборатории зараженный воздух вместо вытекшей гемоглобиновой смеси, пенящейся через край стеллажа и медленно капающей на пол.
– …замечательный человек, – слышался неприятный голос Борисова, толкнувшего вращающуюся дверь и тяжело шагнувшего на мозаичный пол лаборатории. – Пожалуй, немного странный, но ведь все гении такие. Одна только его работа по вирусам…
– Да, он действительно талантлив, – до Вилли Хаффнера донесся другой голос; беспомощный и растерянный, Хаффнер так и стоял перед своим разгромленным детищем. – Я считаю его работу очень значительной; но я бы хотел получить разъяснения доктора Хаффнера по нескольким вопросам… Он признанный лидер в данной области. Я не видел его – о, два, нет, даже три года. Такое впечатление, что он прекратил связи со всеми старыми друзьями.
Голос был знакомым; но какое это имело значение по сравнению со страшной картиной катастрофы на стеллаже? Мозг крысы продержался дольше, чем мозг кролика. Но через две минуты оба были мертвы.
– Привет! Что происходит?
Хаффнер не мог говорить. Борисов с надменным видом подошел ближе.
Хаффнер махнул ослабевшей рукой в сторону разгрома, тяжело навалился на стол и дотянулся до бутылки со спиртом.
– Я думаю, Вилли, – Борисов, всегда завидовавший Хаффнеру, наконец, торжествовал, – это для тебя крах.
Хаффнер не отвечал. Сквозь бешеный шум в его мозгу – его собственном мозгу! – где все перемешалось при виде кровавой бойни на стеллаже, – до него еле доносился голос Борисова, как будто тот говорил с очень далекого расстояния.
– Ты, конечно, получишь какое‑то пособие. Но мы расстаемся с тобой.
Да, доктор Питер Хаулэнд хочет видеть тебя.

Глава 5

Встреча началась в 19:30 под густой завесой табачного дыма.
Теренсу Мэллоу не составило большого труда заказать на один вечер небольшой, единственный в отеле зал для заседаний. Дружеский союз бывших военнослужащих – так сказать, мозг всего предприятия – был очень осторожен. Мэллоу и бывший астронавигатор Кванг, а также Сэмми Ларсен, бывший офицер по радиоэлектронной аппаратуре звездного крейсера, тщательно осмотрели комнату и обнаружили два шпионских глазка и микрофоны, которые тут же обезвредили. Для них, людей с незаурядными способностями и большим опытом, эта работа была просто детской забавой. Кроме того, что все трое когда‑то успешно бороздили звездные дороги в составе военно‑космического флота, они имели еще одну общую особенность, одинаковый факт в своих биографиях: всех троих судил военный суд и уволил со службы.
Даффи Бригс и Барни Кейн должны были при необходимости выполнить роль боевого отряда и сидели у двери. У каждого из них на коленях лежало грозное оружие. Мэллоу очень подробно проинструктировал их и научил пользоваться не совсем обычным оружием.
Колин и Стелла Рэмзи сидели рядом во втором ряду стульев. Стелла надела свои единственно приличные блузку и костюм, а Рэмзи побрился. В предвкушении счастливого поворота жизни Рэмзи раскраснелся и оживился, а Стелла, увидев его таким, взяла мужа за руку и крепко ее сжала.
Вилли Хаффнер, время от времени поглаживая бутылку с виски, сидел рядом с Питером Хаулэндом, настойчиво убеждавшим его, что теперь надо покончить со спиртным раз и навсегда.
Около двух дюжин других мужчин и женщин заполняли остальные места в зале. Все они были демобилизованные – их всех с презрением выгнали.
Собравшиеся владели разными специальностями, каждая из которых могла пригодиться.
Оглянувшись вокруг, Питер Хаулэнд увидел собрание людей – таких же преданных, как он сам. Он вспомнил свои последние слова профессору Рэндолфу в конце того удивительного разговора. «Кому‑то это покажется преступным, но вы правы, профессор. На благо науки в целом и нашей работы, в частности, – я с вами до конца», – убежденно сказал тогда Хаулэнд.
Вспомнив свои слова, Питер испытал теплое чувство удовлетворения. Они не были жалкими преступниками. Они были полны решимости распределить богатства Галактики более справедливо, чем это делалось до сих пор.
Открылась дверь – и в зал стремительно вошел Бригс, держа оружие почти наготове.
– Весьма похвально, мистер Бригс, – сказал профессор Чезлин Рэндолф, входя вслед за Бригсом и глядя на него снизу вверх. – Я рад видеть вас таким подготовленным.
Бригс был польщен:
– А‑а – зовите меня просто Даффи, профессор.
Рэндолф кивнул с видом важной персоны и повернулся к своему спутнику:
– Мы все в сборе, полковник. Пожалуйста, выберите себе место, и тогда мы можем начинать…
Полковник Эрвин Тройсдорф тряхнул своей коротко постриженной головой и сел в центре первого ряда. Он заботливо расслабил свое грузное тело, удобно устроив раненую ногу. Перед тем, как сесть, он окинул всех одним приветственным взглядом. Гражданская одежда на нем была чистой и хорошо выглаженной, но имела старомодный и поношенный вид. На пустом соседнем сидении полковник устроил шляпу, перчатки и трость. Наблюдая за всей этой процедурой, Питер Хаулэнд предположил, что никто на свете не наберется смелости попросить полковника убрать его вещи.
Хаулэнд тихо спросил рядом сидящего Хаффнера:
– Откуда на Земле – или за ее пределами – Рэндолф выкопал его?
– Наверное, – сказал Хаффнер, – твой вопрос относится ко всем нам.
Мэллоу, проходя мимо собравшихся, высокомерно усмехнулся, пошел дальше, чтобы занять место рядом с помостом, и сел внизу его лицом к аудитории. Профессор Рэндолф прыгнул на помост и выбрал самое большое кресло, нагромоздив на него еще подушки, снятые с других кресел. Он оглядел все собрание и прокашлялся.
Сразу же воцарилась тишина.
– Джентльмены! Пожалуйста, выслушайте меня самым внимательным образом.
Рэндолф просто случайно не упомянул присутствующих дам в своем обращении, но вообще‑то сейчас, продолжая говорить, он недоумевал, почему его племянник так настойчиво отстаивал свое решение пригласить и женщин.
Мэллоу доказывал, что, если все пойдет по намеченному плану, женщины могут оказаться очень полезными, но профессор Рэндолф считал, что они будут только мешать.
– Я полагаю, что все вы, присутствующие на данном историческом собрании, каждый в разное время, почувствовали на себе несправедливость и беззаконие нашего современного общественного устройства. Я еще не знаю каждого из вас лично – мой племянник Теренс Мэллоу привел сюда большинство из вас. Но я надеюсь исправить это упущение очень быстро, – он сделал паузу и с сияющей улыбкой пробежал взглядом по лицам слушателей. – Мы собрались здесь, чтобы спланировать подготовительные мероприятия к тому великому делу, которое послужит открытию новой эры в развитии науки и окажет поддержку творческим личностям нашей цивилизации. Хватит нам терпеть диктат со стороны тупых бюрократов.
Присутствующие внимательно слушали. Все они знали только одно – будет работа, больше ничего. И готовы были во всем потакать маленькому старому профессору и выслушивать его длинные речи – Мэллоу всех об этом предупреждал, – только бы получить хороший куш.
– Мне хочется добавить, – Рэндолф покатился дальше, наслаждаясь своей ролью спасителя, – что полковник Тройсдорф полностью согласен с моей точкой зрения. Космический военный флот обошелся с полковником очень жестоко и бесчестно. Полковник осмелился утверждать во всеуслышание, что они бросают деньги на ветер. И поплатился за это тем, что с позором был выгнан с работы, которой посвятил всю жизнь, и брошен на произвол судьбы без средств и в полном одиночестве.
– Он скоро заставит меня рыдать, – сказал Хаулэнду Хаффнер, продолжая ласково гладить свою бутылку. – Я не отказался бы от некоторой части денег, которые правительство тратит впустую на своих славных космических моряков.
– Казалось бы, – продолжал Рэндолф, выпучив свои лягушачьи глаза до предела, – я должен первым сказать, что правительство вправе решать, куда направлять деньги, собранные у гражданского населения. Но пришло время, когда я готов встать и заявить, что я больше не поддерживаю правительство.
Вся система нашего социального строя неправильна. Нормальные люди не должны довольствоваться теми убогими и жалкими условиями, в которых они живут. Люди шумно требуют только хлеба и зрелищ, тогда как настоящие прелести жизни, ценности, которые должны сопровождать человека с рождения до смерти, плывут мимо. К истинным ценностям жизни я отношу и возможность заниматься научно‑исследовательской деятельностью.
Красивый, но не отличавшийся большим умом Мэллоу слушал Рэндолфа с довольной улыбкой – племяннику казалось, что старик говорит просто прекрасно и, несомненно, обратит в свою веру всех колеблющихся в этой подобранной из разных людей компании. Первой реакцией самого Мэллоу был охвативший его тогда страх. Он взглянул на Хаулэнда. Ненадежное звено! Он никогда не любил Хаулэнда и очень удивился, что этот ученый так восторженно принял план Рэндолфа. Что касается старого Гусмана, его нецелесообразно включать в дело.
Когда Рэндолф перешел к разделу подготовительных мероприятий, по конференц‑залу побежал шумок. Шум все увеличивался. Люди шумели так, как будто поняли, что им предлагают не просто работу, а совершение кражи века.
Мэллоу, Бригс и Кейн пытались определить настроение каждого. Не все были в восторге от полученного предложения.
Бледный от страха малый с длинной верхней губой, темно‑серыми глазами и редкими волосами, натянувший на себя ужасно безвкусную одежду, так резко вскочил с места, что его стул громко скрипнул. Все повернулись к нему.
– Извините меня – ух, проф, но если вы планируете захват транспортных грузов на их пути к космическим портам – ух, ух. Фредди Финкс пытался это сделать. Теперь он отбыл два года из двадцатилетнего срока заключения на одной из малых планет для уголовников, – говоривший глубокомысленно почесал свой остроконечный нос:
– Никогда не знаешь, как лучше поступить.
– Спасибо, как вас, мистер?..
– Киркуп. Все называют меня Пальцы и, я полагаю, вы тоже будете так меня звать. Но мне это не нравится.
– Благодарю вас, мистер Киркуп, за полезный совет. Но, разумеется, в мои планы не входит, как вы сказали, захват драгоценных слитков, отправляемых в космические порты. Это слишком грубо.
Рэндолф подарил широкую улыбку всей созванной компании. Он был в отличном настроении.
– Вы, должно быть, заметили, что здесь присутствуют в основном те, кто в свое время служил в военно‑космическом флоте. Вывод, я осмелюсь предположить, очевиден.
Хаулэнд с удивлением заметил, что некоторые так ничего и не поняли.
Стелла со сверкающими глазами что‑то горячо говорила своему мужу. На оливкового цвета лице Кванга была какая‑то полуусмешка, он сидел, опустив глаза вниз. Даффи Бригс и Барни Кейн, сильные, здоровые парни, удивленно смотрели друг на друга.
– Я намерен, – сказал выдающийся и уважаемый профессор, – с помощью всех вас заиметь свой корабль в космосе.

Глава 6

– Я не согласен с тобой, Теренс, и должен снова тебе заметить, чтобы ты не забывал, – командую я! – профессор Чезлин Рэндолф самодовольно выпятил свою маленькую индюшиную грудь и выпучил крошечные глаза на племянника.
На второй день после успешного первого собрания в отеле в университетский кабинет профессора Рэндолфа пришли Мэллоу, Хаффнер и Хаулэнд, а позднее к ним присоединился полковник Эрвин Тройсдорф. Питер Хаулэнд ходил взад и вперед, как помешанный; ему казалось, что вместо мозгов у него в голове слоями лежит вата.
После профессорской нахлобучки Мэллоу с чувством неловкости отступил.
– Ну ладно, дядя. Но я должен поставить всех в известность, – Теренс резко повернул голову в сторону Хаулэнда, Хаффнера и Тройсдорфа, – что я считаю открытое вооруженное нападение самым лучшим методом, а с оружием мы умеем обращаться отлично.
– Я склонен согласиться, – Тройсдорф не надел монокль, и странное без этого постоянного предмета выражение его морщинистого, похожего на совиное лица создавало впечатление, что он голый. – Забирайтесь на борт, и вы справитесь с ними, имея несколько винтовок.
– Как вы думаете, мой дорогой полковник, для чего в нашей команде доктора Хаулэнд и Хаффнер? Не говоря уже обо мне? Имеется в виду научная экспедиция, а не банда убийц.
– Мы могли бы убивать, дядя…
– Нет! – лицо Рэндолфа скорчилось от отвращения и негодования. – Я не могу поддержать такое решение вопроса. Здесь, на моей кафедре, мы разрабатываем план и с помощью доктора Хаффнера сможем закончить его вовремя – к началу плавания.
– Между прочим, – вспомнил Тройсдорф, – вы не сказали нам, как будет называться корабль.
– Да, полковник, – спокойно ответил Рэндолф, – действительно не сказал.
Хаулэнд поспешил спрятать довольную улыбку – старый лис все еще не терял своего умения владеть положением. Познакомившись с компанией людей, неизвестно где выисканных и собранных вместе племянником Рэндолфа, Хаулэнд сделал вывод, что никто из них не заслуживает доверия, это отработанный материал.
– Ну, все, я надеюсь, – с сердитым видом сказал Мэллоу. – Хорошо, если ничего не дойдет до полиции. Если же полицейские что‑то узнают и нам придется пробивать себе дорогу…
– Что за мрачные мысли, Теренс! Я уверен, что Хаулэнд, Хаффнер и я сумеем разработать удачный, бескровный план. Корабль будет нашим, и мы сможем распорядиться деньгами по своему усмотрению. Вот когда ты будешь полезен.
В выражении, пробежавшем по лицу Мэллоу, Хаулэнд заметил скрытый страх. Питер считал Теренса двуличным – но парень был профессорским племянником!
– Я надеюсь, ты до конца убедился в преданности делу людей, которых ты собрал, Мэллоу?
Теренс уставился на Хаулэнда:
– Полностью. Каждый готов работать с полной отдачей.
– Я рад это слышать. Меня интересует, как ты предлагаешь поступать с теми, кто решит уйти.
– Дезертиров не будет, – продолжая разговор, Мэллоу придвинул свое лицо к Хаулэнду так близко, что тому стало не по себе; губы Теренса дрожали. – Если кто‑нибудь попытается дать тягу теперь, он будет иметь много неприятностей. Очень много неприятностей.
Рэндолф повернулся к племяннику:
– Я надеюсь, ты не настаиваешь на насилии, Теренс. Согласен, что мы не можем допустить, чтобы кто‑то сейчас оставил нас. Он может разболтать.
Но мы должны соблюдать приличия…
– Тот, кто попробует препятствовать нам, будет уничтожен… – Мэллоу не договорил угрозу до конца, но мрачный кивок Тройсдорфа выразительно объяснил несказанные слова.
Чувство страха зашевелилось где‑то внутри у Хаулэнда. Если бы он решил выйти из игры сейчас, он бы уже не смог. Было слишком поздно. Он успокаивал себя тем, что очень много людей согласились участвовать в задуманном Рэндолфом предприятии, утешало и то, что их лидер питал отвращение к насилию.
Когда закончился разговор, Хаулэнд и Хаффнер ушли в лабораторию. У Рэндолфа не было разногласий с вице‑президентом насчет принятия Хаффнера.
Вилли Хаффнер был известным ученым, сделавшим несколько выдающихся открытий в вирусологии. Льюистиду очень повезло, сказал Харкурт, что Хаффнер пришел в университет и возглавил лабораторию. Особенно теперь, подчеркнул вице‑президент, когда Хаффнер преодолел свою слабость к спиртному.
Это была заслуга Хаулэнда. Хаффнер снизил норму до половины бутылки в день и был полон сил. Получив работу, занявшую все его мысли, он вместе с тем приобрел стимул к жизни. Рэндолф пообещал ему, что, когда завершится их общая акция, он предоставит Хаффнеру все условия, в том числе деньги, для экспериментов на мозге – и человека, и животного, – о которых он так мечтал. К удивлению Хаулэнда, Рэндолфа очень привлекла идея содействия еще одной научной работе.
– Мы поступаем правильно, – говорил он с пафосом. – Мы, мужи науки, употреблю уместную здесь, на мой взгляд, бюрократическую фразу – должны заявлять свои права на материальные ценности Галактики. Да и в конце концов, если не субсидировать науку, не будет и богатства в Галактике. Ее развитие остановится на примитивном уровне, у нас будут отрезаны все пути в глубины Вселенной. Человек так и будет копаться в грязи за каждодневный кусок хлеба.
У Хаффнера так все устроилось, что теперь он работал с более жизнерадостным настроением, чем все предыдущие годы, отданные кропотливым исследованиям по вирусам. Он и Хаулэнд должны были создать в достаточном количестве готовый продукт, которым был бы доволен Рэндолф. Это требовало времени. Они работали днем и ночью, почти не выходя из лаборатории.
Рэндолф все время напоминал им, бросая выразительный взгляд на настенный календарь, что время истекает и поджимает.
Другие группы людей, работавшие под командованием Мэллоу, выполняли полученные задания из всего общего комплекса приготовлений и отчитывались перед руководителями подкомиссий, избранными на том первом, ознакомительном собрании. Над всеми господствовало влияние профессора Рэндолфа, которое каждый чувствовал на себе почти физически, хотя Рэндолф подгонял, ободрял, принуждал и ругал всех на расстоянии. Намеченный день приближался.
От перенапряжения и недосыпания Хаулэнд стал бледным, замученным и нервным. Он, как никто другой, нуждался в верном товарище. Вилли Хаффнер был хорошим помощником, но Хаулэнд был далек от полного доверия к начавшему исправляться пьянице. Горькое сознание того, что он вовлечен в подробно разрабатываемую криминальную операцию, раздражало Хаулэнда, делало его несдержанным и замкнутым – то ли из‑за боязни провала, то ли по какой‑то другой причине. Все было правильно – правильно – говорил он себе сто раз в день – растрачиваемые впустую деньги Галактики должны быть использованы в более чистых, разумных целях.
Сейчас, в период тяжелой работы и тревожного ожидания, Хаулэнд вспоминал те далекие печальные дни перед рождеством, когда он был мальчиком и должен был жестко экономить деньги, заработанные им на случайной работе в деревне после школы. Его родители оба давно умерли, и он после деревенской школы сам пробивал себе дорогу к образованию, пока не достиг нынешнего высокого положения. Каждый шаг на этом пути требовал от него большого труда. Теперь он выглядел перед всеми мягким и скромным человеком, но у него был решительный, твердый характер – свидетельством тому были успехи, которых он добился самовоспитанием. Вокруг во всех областях науки было много энергичных, сильных, блестяще образованных, напористых молодых ученых, способных встать у него на пути.
Дав согласие работать с Рэндолфом, выдающимся ученым, занимавшимся вопросами происхождения жизни, Хаулэнд понимал, что ему здорово повезло.
Тем более, что Рэндолф рассказал о своем замысле и возможности создавать жизнь – и это для Питера, пожалуй, было самым большим соблазном. Все шло хорошо, Хаулэнд нисколько не сожалел о переходе на новое место, пока их всех не оглушили сообщением о том, что они не получат фонд Максвелла.
Ну ладно, после того, как они уже… уже украдут эти проклятые деньги, они смогут завершить свою работу на Поучалин‑9 и тогда он, Хаулэнд, вернется назад как ученый с мировым именем и сможет сам определить свою собственную карьеру – перспектива научной самостоятельности имела для него решающее значение.
Погода была отвратительной уже две недели. Монотонно падал снег, у всех людей был пасмурный вид, на их лицах лежала озабоченность тем, как бы не забыть регулярно принимать таблетки против простуды. Небо над головой, когда его можно было рассмотреть сквозь снежные хлопья, напоминало какую‑то громадную кастрюлю, крышку с которой снял сам дьявол, чтобы сыпать и сыпать снег вниз на Землю.
Однажды днем в длинной, ярко освещенной лаборатории зазвенел телефон.
Хаулэнд поднял трубку и раздраженно ответил, придерживая одной рукой листок с какими‑то расчетами на колене.
– Док Хаулэнд?
– Да. Кто это?
– Слушай, док. Встретимся сегодня ночью ровно в 11:30. Улица Сириуса, 711, подняться по лестнице, первая дверь слева. Запомнил? – звонивший сделал паузу, потом добавил:
– И не говори никому!
– Кто это? Что значит – встретимся?
– Больше нет времени, док. Обязательно приходи, понял? Иначе не оберешься неприятностей.
И связь прервалась. Хаулэнд положил трубку, испытывая такое чувство, как будто поговорил с сумасшедшим. Хаффнер в это время суетливо бегал по лаборатории и, держа в руке пробирку с бактериями в питательной среде, подошел ближе к свету.
– Новая партия ведет себя прекрасно, Питер. Но что случилось? Плохо себя чувствуешь?
Хаулэнду снова послышался хриплый, сухой голос, строго предупредивший: «И не говори никому!»
– Нет, нет, Вилли. Просто устал. Эти привередливые аудиовирусы, над которыми мы бьемся, коварные и хитрые скотинки.
– Но мы почти у цели, – в противоположность бледному и утомленному Хаулэнду, Хаффнер сейчас выглядел уверенным и спокойным, что, на первый взгляд, казалось странным. – Мы можем начать производство, причем в таком количестве, какое нужно Рэндолфу, – Хаффнер усмехнулся и добавил:
– Если только последняя партия окажется оптимальной.
Хаулэнд извинился и ушел, чтобы обдумать свое положение. Полчаса он ломал голову, но все его размышления и сопоставления ни к чему не привели – он не смог вспомнить, кому принадлежит голос звонившего по телефону. Тем не менее он слышал этот голос раньше, причем совсем недавно. Угроза, произнесенная скрипучим голосом, была не пустым звуком. Хаулэнд хорошо понимал, что ему надо идти. Но если тут каким‑то образом замешан Мэллоу…
Семьсот одиннадцатый по улице Сириуса оказался одним из тех ветхих многоквартирных домов высотой в пятьдесят этажей, которые строили в виде сумрачных спиралей. Когда‑то здесь были пристани и оживленное речное движение с веселыми пароходными гудками. Теперь же со здешних аэродромов один за другим поднимались пассажирские и почтовые самолеты, а высокие спирали домов, построенных много веков назад, постепенно разрушались.
Поднявшись по лестнице, Хаулэнд нашел первую дверь слева. Он постучал. Толстые кожаные перчатки заглушали его стук, и он уже собрался стащить одну из них, чтобы стучать снова – так как звонка он не видел – но дверь вдруг сама приоткрылась, зловеще скрипнув. Хаулэнд почувствовал сильное биение в висках. Так и не сняв перчаток, он толкнул дверь.
В комнате, куда он вошел, было темно, и Питер ощупью начал искать выключатель. Включив свет, Хаулэнд увидел, что единственная, ничем не прикрытая электролампа отражается в каком‑то блестящем предмете, находящемся в центре комнаты.
В грязном, пыльном помещении – это сразу бросалось в глаза – давно поселились нищета и запустение. В углу стояла прогнувшаяся кровать, постельные принадлежности были разбросаны по полу. Единственный стул был перевернут. А в центре – лежал лицом вниз человек, одетый в безвкусную одежду. Тело его сгорбилось, вся одежда была сильно забрызгана кровью.
В середине его спины торчала серебряная рукоятка ножа, заблестевшая в ярком свете, включенном Хаулэндом.
Всего секунды три стоял он здесь, так и не сняв пальца с выключателя.
В следующую секунду Питер услышал, как внизу хлопнула дверь, а потом хриплые голоса, звуки тяжелых шагов.
Хаулэнд нажал на выключатель – свет погас. Он повернулся лицом к коридору, чувствуя, что попал в ловушку. Мысль о том, чтобы остаться на месте и все объяснить, даже не пришла ему в голову. Он должен уходить – уходить немедленно!
Как безумный, Хаулэнд бросился к лестнице и начал подниматься вверх, перешагивая через четыре ступени. Он легко управлял своим худым, долговязым телом и, благодаря ботинкам с резиновой подошвой, ступал почти бесшумно.
А снизу доносились голоса, способные свести с ума. Поднимавшиеся вверх и повторяемые эхом мужские голоса выкрикивали одни и те же слова снова и снова: «Открывайте, эй, вы там!», «Живей открывайте – это полиция!» И, наконец, в бешенстве один из них заорал: «Ломайте дверь!»
Итак – понял Хаулэнд – он плотно закрыл за собой входную дверь, так плотно, что защелкнулась задвижка. Тем самым он выиграл несколько секунд для своего спасения.
Но полиция знала точно, в какую комнату идти. Может быть, голос, отдавший команду ломать дверь, – как раз и есть тот самый хриплый голос, предупредивший его по телефону? Или владелец того голоса лежит сейчас там, в ужасной маленькой комнате, зверски убитый кинжалом в спину?
Преодолев четыре лестничных площадки, Хаулэнд остановился и ударил кулаком по кнопкам лифта. В страшном напряжении он ждал, пока кабина медленно, со скрипом двигалась на его этаж. На лестничной площадке ниже открылась дверь – и вырвавшийся из нее луч света показался очень ярким в сравнении с тусклым освещением площадки. Раздраженный голос, повторяемый эхом, кричал вниз:
– Что там происходит? Вы можете успокоиться и дать поспать простым людям?
Когда до верхних этажей донесся грохот разбиваемой вдребезги двери и люди поняли, что кто‑то ломится силой, начали открываться другие квартиры, и уже многие голоса возмущенно кричали и требовали тишины. Лифт, наконец, остановился на этаже, где ждал его Хаулэнд, и старые металлические дверцы с визгом распахнулись. Вверх или вниз?
Стоя в нерешительности, Хаулэнд услышал, как прямо сзади него открылась дверь, и в панике ударил по кнопке движения вверх. Женщина в домашнем халате, с накрученными на бигуди волосами и заспанными глазами появилась в открытой двери своей квартиры, видимо, потому, что услышала, как взвизгнули дверцы лифта.
Кнопка лифта после удара Хаулэнда сработала, и дверцы начали сходиться. Питер быстро надвинул поля шляпы на глаза и, съежившись, протиснулся в полумрак кабины.
Скрипнув, лифт начал подниматься. Женщина проводила его взглядом и стала громко кричать:
– Заткнитесь, вы там внизу! Вонючие лодыри, бездельники…
Потом ее голос пропал, так как лифт быстро двигался вверх.
Хаулэнд был весь в поту, как сильно загнанная лошадь. Руки его дрожали, ноги подгибались. Если там внизу Терри Мэллоу, тогда он, тогда он… Хаулэнд помнил, что говорил Мэллоу в прошлый раз и какие делал выводы. Теренс Мэллоу не будет считаться с талантом уважаемого университетского доктора наук, уличенного в подлом убийстве в грязном многоквартирном доме и пойманного на месте преступления полицией, когда все, буквально все свидетельствует против него, Питера Хаулэнда.
Он вышел из лифта на тридцать седьмом этаже, который отличался от четвертого единственно тем, что здесь было тихо, и снова не мог решить, как поступить дальше. Замелькали цифры на индикаторе лифта, и кабина начала опускаться. Может, это полиция вызвала лифт? И направится вверх за ним? Он вдруг выругал себя, что взобрался сюда. Черт возьми, вот проклятье! Если бы он отправился вниз, он мог бы быть уже на улице. Вот именно, что мог бы – они, без сомнения, оставили дежурного полицейского у входа.
От сильного биения сердца кружилась голова. Давно он не попадал в такое тяжелое положение, когда надо было спасаться бегством. И никогда раньше не приходилось ему скрываться от полиции, только что покинув место убийства.
Простояв еще несколько секунд в мучительной нерешительности на все той же плохо освещенной лестничной площадке, Хаулэнд пришел к окончательному убеждению, что он не должен допустить, чтобы его допрашивала полиция, что он в очень опасном положении, подстроенном специально для того, чтобы предъявить ему ложное обвинение. Его единственным спасением было избавить себя от коварного представления и найти где‑то поблизости убежище – и как можно скорее.
Летные посадочные площадки в этом доме старой постройки были расположены через каждые десять этажей. Хаулэнд находился на тридцать седьмом, значит, от верхней площадки его отделяли три этажа.
Он помчался вверх по ступеням, которые когда‑то были украшены орнаментом, почти совсем истершимся за многие десятки лет. Тридцать восьмой, тридцать девятый – он чуть не падал от своего бешеного подъема, задыхался от волнения и физической перегрузки и все время хватался рукой за перила лестницы, чтобы не потерять равновесие. Табло показало, что лифт остановился на втором этаже. Через мгновение цифры на индикаторе снова замелькали – лифт начал тяжело подниматься вверх.
В тот момент, когда Хаулэнд уже ступил одной ногой на первую ступеньку последнего пролета лестницы между тридцать девятым и сороковым этажом, он вдруг почувствовал, как острая боль пронзила его тело. Закололо в боку, и Питер вынужден был остановиться и крепко прижать рукой болевую точку. Посмотрев вверх, он заметил немного выше окна темную сквозную дыру, приспособленную под свое место жительства летучими мышами. На темном фоне отверстия сияли звезды, находившиеся как раз над летной площадкой сорокового этажа.
Хаулэнд тотчас же снова ринулся вверх, доводя до изнеможения свои ноги, раскрыв рот от частого дыхания, игнорируя боль, вцепившуюся ему в бок. Успев все же бросить взгляд на индикатор лифта, он увидел цифру двадцать шесть. Еще секунда – и его глаза остановились на дверях посадочной площадки. Двери медленно открывались – и из них выходили мужчина и женщина. Правильнее сказать, они шли, как бы танцуя, так как рука мужчины обвивала талию женщины, ее волосы разметались, а глаза горели. Губы и щеки мужчины были разрисованы губной помадой.
Хаулэнд, прикрыв одной рукой лицо, бесшумно проскочил мимо них и выбежал на площадку. Автоматические двери почти сразу же стали закрываться. Он сделал бросок вперед, руками, заменившими ему в этой экстремальной ситуации железные когти, схватил и крепко вцепился в края сдвигавшихся половинок дверей. Худое тело Хаулэнда, трясясь от сильного напряжения всех мышц его ног, протискивало себя в неумолимо суживавшуюся щель, чтобы оказаться по ту сторону дверей.
В то же время он нажал на кнопку движения, и ускорение с силой втолкнуло его внутрь на подушки сидений. Неуклюжими в больших перчатках руками Питер нащупал монеты, опустил их в щелку автомата, выдавшего ему билет для полета до «Золотого Петушка», и закомпостировал полученный билет. После этого доктор Хаулэнд в изнеможении провалился в сидение и посмотрел вниз, на простершийся под ним город с реками золотистых и серебряных огней, четко отделявшими один квартал от другого.
По своим трассам двигались другие экспресс‑флайеры, а флайер Хаулэнда только начинал плавно и тихо подниматься, чтобы занять свою воздушную тропинку. Питер не мог определить, есть ли среди тех других экспрессов под ним полицейский флайер – возможно, он был. Но убитый жил на втором этаже по лестнице первая дверь налево – и полиция поднималась туда с первого этажа. Хаулэнд откинулся на спинку кресла – он был совершенно истощен, в нем до сих пор все трепетало и колотилось. Он знал, что лицо его мертвенно‑бледного цвета.
Из «Золотого Петушка» Питер Хаулэнд пошел прямо в университет. Под ногами сильно хрустел и скрипел снег. Он зашел в профессорскую, взял почитать последний номер «Природы», с напускной веселостью перекинулся двумя словами со старым Гусманом и пошел спать, вконец вымотанный и телом, и душой.

Глава 7

В последнее время Питер Хаулэнд старался не посещать общественные места университета. У него совсем не было желания встретиться с Элен Чейз.
Он не боялся признаться самому себе, что это нежелание имело точное название – малодушие. Хаулэнд не мог устраивать ей сцены и вступать с ней в споры из‑за фонда Максвелла – а тем более поднимать скандал.
Утром он сидел и завтракал в «Золотом Петушке», одном из многих маленьких, уютных ресторанчиков, расположенных недалеко от университета.
Хаулэнд теперь не боялся оставлять Хаффнера одного, правда, не надолго.
Питер сделал заказ по телефону, стоявшему на столе, и ждал, когда его обслужат. Как раз в этот момент к его столику подошел человек и сел. Видно было, что незнакомец – случайный или во всяком случае редко посещающий рестораны человек. Он был средних лет, небольшого роста, с открытым, дружелюбным лицом, которое ничем примечательным не отличалось. Он приятно улыбнулся и спросил:
– Не возражаете, что я сел здесь, дружище?
– Пожалуйста, сидите, – сказал Хаулэнд. Он был достаточно сильно занят своими собственными мыслями, и никто посторонний не мог помешать ему.
Но человеку хотелось поговорить. За то время, пока они оба ели, он высказал свои мысли о погоде, о последних запусках ракет в околосолнечное пространство, о различных политических разногласиях, потрясающих Галактику, об очередных дерзких нападениях обитателей вселенной Роджера.
Хаулэнд не проявил интереса ни к одной из этих тем.
– Ты меня, конечно, извини, приятель, но создается такое впечатление, что ты совершенно отрезан от всего происходящего вокруг. Из университета?
– Да.
– Тогда все понятно. Ваши профессорские головы забиты только научными сведениями. А времени на обыкновенные дела Галактики не остается.
– Я бы не сказал так.
– Вот мы сколько просидели здесь и до сих пор не коснулись события, которое потрясает сейчас весь Льюистид…
– Вы о чем?
– Как, вы не знаете? – незнакомец добродушно рассмеялся. – Ну, значит, вы действительно ничем не интересуетесь. Но вы же могли прочитать в газетах или увидеть по видеоканалам…
– Мне кажется, я ничего не слышал сегодня утром.
– Ну, ладно! Вы хотите сказать, что не слышали об убийстве, именно здесь в Льюистиде?
– Убийство? В университете?
– Не непосредственно в старом добром университете. Но прямо здесь, у нас в городе. Парню всадили нож в спину в старом районе, там, где мусорная свалка. Однако, как вы сказали, вы не интересуетесь убийствами.
Он предложил Хаулэнду сигару, но Питер с вымученной улыбкой отказался. Закуривая, неожиданный собеседник сказал:
– Я отношусь с уважением к такому образу мышления, потому что оно исходит от человека науки.
– Откуда вы знаете, что я человек науки, как вы сладкозвучно выражаетесь?
Эта с виду обыкновенная беседа давалась Хаулэнду с трудом. Он почти не спал всю ночь, а ту голую лампу, отражавшуюся в мерцавшем блеске серебряной рукоятки кинжала, он никак не мог забыть.
– Это только догадка. Вы случайно не знакомы с профессором Чезлином Рэндолфом?
– Да, случайно знаком.
– Его многие знают. Но я готов держать пари, вы знаете его лучше всех. Не так ли?
Хаулэнд невольно засмеялся:
– Никто не знает профессора Рэндолфа. Он слишком скрытен и не делится своими мыслями до конца ни с одним человеком.
– Да ну? Ладно, это тоже впечатляет. Кажется, у него есть племянник, который сейчас живет с ним?
Хаулэнд бросил салфетку на стол. Ему не нравилась последовательность вопросов, слишком откровенно выражавших ход мыслей незнакомца.
– Послушайте, кто вы, наконец? Вы появились в Льюистиде в связи с убийством, я полагаю. Так при чем тут Рэндолф, какое он имеет к этому отношение?
– Меня зовут Тим Варнер, – усмехнулся мужчина, – я журналист из «Дэйли Гэлэкси». Очень надеялся, что вы прольете свет на одного парня Мэллоу. Вот посмотрите, судя по всему, он был последним, кто видел убитого живым. О, он обеспечил себя, конечно, железным алиби, здесь нет ни малейшего сомнения. Но меня интересует, почему он, человек из высших кругов, был знаком с убитым.
Хаулэнд был точно осведомлен, что никто на Земле не знал о военном суде над Мэллоу, да и сам Питер никогда бы не узнал этого, если бы в порыве откровенности профессор Рэндолф не поведал ему о мрачном факте в биографии племянника. Другой на месте Хаулэнда не преминул бы в таких обстоятельствах рассказать газетчику компрометирующую Теренса историю. Но Хаулэнд, хоть и сильно не любил и не доверял Мэллоу, не мог без видимой причины повредить ему.
– Ох, – сказал, наконец, Хаулэнд нарочито небрежным тоном, встав и поправив свитер. – Возможно, Мэллоу совсем недавно приобрел такого знакомого в городе. Вы понимаете, о чем я говорю.
– Да, конечно. Может быть, этому Мэллоу повезло.
– Каким образом?
– Ну, он мог стать очередной жертвой – его, может, хотели обокрасть.
Киркуп‑Пальцы был превосходным мастером воровского дела.

* * *

Хаулэнд нашел Мэллоу в библиотеке университета. Терри, с серьезным видом сдвинув брови, углубился в старые книги, лежавшие кучами на столе из красного дерева и в пылу увлеченности разбросанные по ковру пола.
Выражение глубочайшей сосредоточенности придавало его красивому лицу что‑то похожее на благородство. Но Хаулэнд быстро освободился от имиджа, возникшего в его воображении. В Мэллоу не осталось и капли благородства.
Каждая из клеток, составлявших этого человека, работала в одном направлении и только в одном направлении – для корыстных целей Теренса Мэллоу.
– Итак, убит вор‑карманник по кличке Пальцы. Что из того?
– Твоя работа, Мэллоу?
Оба говорили почти шепотом, вполголоса, их слова ловило и заглушало душное помещение библиотеки. К тому же, к счастью, поблизости от них никого не было.
– Нет, черт возьми, это не я! У меня был разговор с полицией, и она не предъявила мне никаких обвинений. Почему ты подозреваешь меня? Я уже устал, и меня тошнит от твоего постоянного, надоедливого брюзжания и критического отношения ко мне, Хаулэнд. Мы вступили в мужскую игру, и в ней нет места старым бабам!
– Да, старым, пожалуй, нет. Но вы со Стеллой Рэмзи, кажется, здорово сошлись во взглядах…
– Оставь ее в покое! То, что между Стеллой и мной, – это наше личное дело.
– И еще Колина Рэмзи, да? Как ты думаешь, что он сделает, если узнает?
– Ну, ты, тупой… – Мэллоу поднял голову от разбросанных перед ним книг – лицо его теперь было злым и жестоким, а отблеск снега снаружи и неяркий свет библиотеки придавали его физиономии мертвенно‑бледный вид. Послушай, Хаулэнд. Не лезь, куда не следует, и занимайся своей работой, за которую тебе платят, а делать выводы предоставь мне. Мы взялись за дело, которое должны довести до победного конца, и ты, черт побери, будешь выполнять то, что тебе приказывают.
Наблюдая за Терри беспристрастным взглядом, чему сам удивился, Хаулэнд не совсем уверенно пришел к заключению, что Мэллоу может и не знать о том телефонном звонке и о посещении Питером комнаты, где лежал убитый. А хриплый, режущий ухо голос мог принадлежать самому Киркупу.
Возможно, что так. Возможно, Мэллоу был намного хитрее и коварнее, чем думал о нем Хаулэнд.
– Почему был убит Киркуп?
– Я здесь ни при чем. Пойми это своей тупой башкой. И ничего я не знаю, засек? Ты вроде забыл, что я не должен отчитываться перед тобой за свои действия – кроме всего прочего.
Мэллоу вел себя грубо и бесцеремонно. Бывший военно‑космический офицер всегда оставался верным себе – никогда не забывал распускать хвост и старался производить впечатление несгибаемого, сильного космонавта, которому все по плечу.
– Может, и не должен, но Киркуп…
– Я могу объяснить тебе, – Мэллоу резко перебил Хаулэнда. – Он струсил и запугивал всех тем, что случилось с его дружком Фредди Финксом.
А мы, черт его возьми, будем действовать умнее, чем сто Фредди Финксов.
– Значит, точно – Киркупа убил ты!
Эта мысль каждый раз вызывала у Хаулэнда страх. Он все время сомневался в правомерности своего предположения о непричастности Мэллоу к убийству – теперь же ситуация внезапно стала казаться угрожающей. Но надо ли ему идти прямо в полицию?
– Нет, Хаулэнд, я не убивал. Но скажу тебе вот еще что. За тобой будут следить. Если ты выкинешь какую‑нибудь глупость, получишь то же самое, что и Киркуп. Понял?
Хаулэнда трясло и шатало, когда он ушел из библиотеки. Он не мог точно определить, чего было больше в нахлынувшем на него сильном волнении – гнева или страха. Он был ужасно разозлен, но в то же время его охватывал страх – отчаянный страх. Только однажды в своей жизни он сталкивался лицом к лицу с реально грозившей ему смертью – и тогда нашел в себе мужество и силы перескочить из потерпевшего аварию и начавшего падать флайера своего друга в столкнувшийся с ними воздушный экспресс, где мужчина и женщина, оба полупьяные, съежились от страха после авиакатастрофы. В тот раз он избежал гибели. Но сейчас – сейчас все было по‑другому, и Хаулэнд чувствовал, как кровь предательски отливает с его лица.
Он должен остаться в живых. Он обязан завершить работу, очень важную работу, которая откроет новые пути в освоении Галактики. А, с другой стороны, такая сладкая надежда разжиться деньгами подвергала Питера танталовым мукам – он жил в бедности всю свою жизнь. Если он сейчас пойдет в полицию – раскроется весь их замысел. Это будет равносильно смерти.
Нет. Ему надо двигаться дальше, закрыв глаза на некоторые стороны задуманного дела, не устраивавшие его. Галактика как‑нибудь обойдется без вора Киркупа. Хаулэнд подумал, что, быть может, поступает, как слабовольный и трусливый человек, но он твердо знал: спасение – именно в таком его поведении, гарантировавшем ему замечательную возможность жить.
Выйдя из дверей библиотеки и спускаясь вниз по ступенькам, с которых убрали снег, Хаулэнд заметил, что он прошел мимо Даффи Бригса. Бригс, как упрямый бык, продолжал свой путь, сделав вид, что он совершенно не знает Хаулэнда. Это было совсем не удивительно, все шло своим чередом. В целях конспирации они не должны показывать, что знакомы друг с другом.
Однако Хаулэнд теперь знал – за ним будет установлена слежка. Начиная с этого утра, кто‑то из людей Мэллоу будет держать его, доктора Хаулэнда, под постоянным наблюдением. И если он шагнет за черту дозволенного, они раздавят его, как клопа.
Погруженный в свои унылые мысли, он быстро завернул за угол здания библиотеки и вдруг столкнулся – в самом буквальном смысле – с Элен Чейз.
Когда Хаулэнд поднял глаза, то увидел, что она, распластавшись, лежит в сугробе только что собранного снега.
На ней был ярко‑голубой свитер с высоким воротником, облегавшим шею, черные спортивные брюки и высокие кроссовки на магнитных застежках.
Хаулэнд только собирался протянуть ей руку, чтобы помочь встать, как она уже была на ногах. Шапочка такого же ярко‑голубого цвета, как и свитер, слетела с головы Элен и лежала на снегу. Ее рыжие волосы, присыпанные пушистым снегом, красиво блестели, снег припорошил ей и плечи, и спину.
– Извини, Элен, не заметил тебя…
– Неудивительно, Питер. Почему ты избегаешь меня? Это все из‑за фонда Максвелла?
Прямой вопрос застал Хаулэнда врасплох. Он вынул свой носовой платок и протянул его Элен.
– Может быть, и так. Я был занят, вот только недавно…
– Да, я слышала.
Он улыбнулся ей – улыбка была немного натянутой, но все же улыбкой:
– Проверяла, да?
– Возможно. Послушай, Питер, пойдем выпьем кофе. Мы должны поговорить о некоторых вещах.
– Я не считаю, что действительно…
– Прошу тебя, пойдем!
Она схватила его за руку, и Хаулэнд понял, что предстоит серьезный разговор. Они пошли рядом, энергично прокладывая себе путь среди движущихся рядов студентов, которые оглядывались на них и, глазея, лукаво посмеивались.
Сидя в университетском кафетерии за одним из маленьких столов, отведенных для профессорско‑преподавательского состава, Элен спросила:
– Мне кажется, ты обижен на меня, Питер?
– Нет, теперь уже все прошло. Я был взбешен – могу признаться, если ты так настаиваешь, – сразу после того, как узнал, что ты имела в виду.
– А что я имела в виду?
– Когда ты говорила загадками. Оказалось, ты получила фонд Максвелла.
Молодец! И что же ты собираешься делать с такими большими средствами? Имея столько денег, можно сделать гораздо больше, чем угрохать все на новый театр.
– Ты так уверен?
Она поставила чашечку с кофе и пристально посмотрела на Питера. По ее улыбавшимся глазам можно было определить, что она человек откровенный, честный и искренний. Ее взгляд привел Хаулэнда в замешательство. Он уже жалел, что они встретились.
– Я собираюсь принести величайшую славу старому университету, славу, которой у него не было в течение многих десятилетий!
– Ты говоришь о всех тех старых бумагах…
– Да, о всех этих старых бумагах! И оставь свой насмешливый тон! Речь идет о голографических рукописях Шоу, который пользовался и своим собственным именем, и псевдонимом – Уэллс. У меня есть еще несколько других идей и, когда я закончу, моя диссертация буквально потрясет всю академическую Галактику. Вот посмотришь!
Окинув Элен рассеянным взглядом, Хаулэнд начал совершенно невнятно говорить о том, что его скоро не будет на Земле, что он будет работать на планете Поучалин‑9. Но тут он опять вспомнил об убийстве Киркупа и о том, что полчаса назад сказал ему Мэллоу, – и он даже вздрогнул.
– Питер! Что случилось?
Точно такая же интонация была в вопросе Вилли Хаффнера после того злополучного телефонного звонка…
– Случилось? – он попытался смехом унять свою дрожь и ответил: Ничего. Наверное, простудился, забываю глотать таблетки.
– Ты выглядишь каким‑то уставшим.
– Да? Ничего удивительного. Я только что вышел из библиотеки, где долго работал. А не проводил время в беседах, как сейчас, с… с профессоршами литературы.
– Вот‑вот, ты бы радовался такому счастливому случаю, что встретил меня. Я отплываю двадцать девятого.
– Да, двадцать девятого? Куда, могу я…
– Нет, не можешь! – она протянула свою руку через стол и кончиками пальцев коснулась запястья его руки. – Я расскажу тебе все, когда вернусь с рукописями. С того времени, как я буду снова здесь, Питер, мой дорогой, я стану знаменитой. И тогда…
Он не мог ничего сказать. Она будет знаменитой – ну, что ж, счастливо! А он для нее оставался все тем же простым доктором Питером Хаулэндом, ограниченным стенами университета, – без максвелловского фонда, обещавшего такие заманчивые перспективы. Он осторожно освободился от ее руки и встал, улыбаясь.
– Мы увидимся перед моим отъездом, обещай мне.
– Конечно. А теперь отправляйся в свою стерильную лабораторию с ее ужасными запахами.
Вернувшись в эту самую свою стерильную лабораторию, Хаулэнд нашел ее людной. Он застал в ней Хаффнера и Мэллоу, наблюдавших за профессором Рэндолфом, который был вне себя от радости. На рабочем стеллаже под пластмассовым колпаком лежал умиравший или уже мертвый хомяк. Подойдя поближе, Хаулэнд услышал громкий голос Хаффнера:
– Все очень хорошо, профессор, но – прошу извинить меня, если вам не понравятся мои слова, – в целом наш научный результат, как бы это сказать, нельзя считать очень гуманным.
– Главное, что вы с Питером получили нужный вирус. Теперь мы убедились – это то, что требовалось. Посмотрите! Посмотрите на подопытное животное – оно лежит как мертвое. Тем не менее, через двенадцать часов хомяк будет прыгать в своей клетке, чувствуя себя ничуть не хуже, чем до опыта.
– А надежнее было бы просто всадить в него пулю, – раздраженно ворчал Мэллоу. Он закурил, не предложив сигарету никому из присутствовавших, и спросил:
– Можете вы дать абсолютную гарантию, что вирус будет действовать двадцать четыре часа?
– Да, не меньше двадцати четырех часов, – утвердительно кивнул Хаффнер.
– А‑а, Питер! – сказал Рэндолф, повернувшись к Хаулэнду. – Ты как раз вовремя, увидишь заключительный этап…
– Заключительный этап… Как обстоит дело с практическим применением?
– Это проблемы Теренса. Он пришлет человека тебе в помощь. Я не предвижу никаких затруднений. Наш космический лайнер должен быть очень похож на межзвездный крейсер, не так ли, Теренс?
– Думаю, так.
Сложившаяся в отношениях всех этих людей, в том числе и его самого, напряженность, пагубно сказывалась на каждом из них и на общем деле. Это пугало Хаулэнда и не оставляло никаких надежд на будущее. Успех подобной экспедиции зависит от согласованной работы и полного доверия друг другу.
Но именно сейчас Хаулэнда поразила ясность во взглядах, которыми обменивались Рэндолф, Мэллоу и Хаффнер, и Питеру впервые показалось, что между ними возможно взаимопонимание.
– Ладно, Питер, – оживленно говорил Рэндолф. – Сегодня вечером мы раздадим прививки. Подготовь все необходимое и отправишься туда, куда укажет Теренс. Хаффнер и я будем работать здесь, поэтому не забудь проследить, чтобы и у нас были заготовки с прививками.
– Хорошо, профессор, – автоматически ответил Хаулэнд в то время, как в голове у него лихорадочно проносились план за планом, которые он тут же отвергал. Он обязан найти выход. Должно же быть средство спасти свою собственную голову.
Этой ночью члены экспедиции окольными путями добирались до назначенного места встречи – грязного гаража на окраине города. Большую часть гаража занимали детали вертолета, а двигатель, закрепленный скобами, свисал с потолка. Владельца гаража не было видно.
Участники экспедиции подходили к Хаулэнду, который, склонившись над своим открытым чемоданом, был похож на врача, оказывавшего помощь во время эпидемий холеры в далеком прошлом. Он вручал каждому небольшую порцию вакцины. И все по очереди отпускали какую‑нибудь остроту, смотря по характеру. Стелла выразила надежду, что в случае, если вирусы ее покусают, то не сильно испортят ей лицо. Хаулэнд заверил ее в полной безопасности.
Перегнувшись над чемоданом, Питер перебирал руками пузырьки, бутылочки и ампулы. Мэллоу получил свою долю последним.
– На всякий случай, старина Хаулэнд, – сказал Терри с самодовольной ухмылкой.
Закрывая чемодан и чувствуя, как дрожат его руки, Хаулэнд мучил себя вопросом, правильно ли он все сделал. Если им были верно прочитаны все надписи на розданных емкостях, то все хорошо. А если он где‑то ошибся тогда его ждет участь карманного вора Киркупа.
Предварительно запланированная профессором Рэндолфом дата – двадцатое число – наступила. Команда, возглавляемая Теренсом Мэллоу, отбыла.
– Не опаздывай к сбору в назначенном месте, Теренс, – сказал Рэндолф, когда Мэллоу уходил из его кабинета. – Мы все зависим от тебя.
Если бы Хаулэнд был расположен к веселому настроению, он бы посчитал последние слова профессора неудачной шуткой, но сейчас Питера просто покоробило.
После того, как Мэллоу ушел, Рэндолф повернулся к своему ассистенту и сказал:
– Все улажено, Питер. Я верю, что мы теперь приобретем все оснащение, необходимое нам на Поучалин‑9!

Глава 8

Вице‑президент Льюистида Дудли Харкурт получил от профессора Чезлина Рэндолфа заявление с просьбой о предоставлении ему отпуска. Рэндолф также извещал Харкурта о том, что он берет с собой своего нового ассистента Питера Хаулэнда. А в личном разговоре с вице‑президентом Рэндолф с едва уловимой, загадочной улыбкой сказал ему, что они будут отсутствовать недолго – это будет всего лишь короткий оздоровительный круиз среди звезд.
– Я решил немного отдохнуть, – добавил профессор.
– Рад, что вы последовали моему совету, Чезлин. Одним из достоинств звездной цивилизации является возможность посетить другие миры, пожить в собственное удовольствие, так, как требует душа и тело.
– Если не переборщить с отдыхом, от которого можно очень быстро потерять форму, – довольный собой, Рэндолф рассмеялся – он был в отличном настроении. – Отпуск заканчивается двадцать пятого, но мы вернемся раньше.
Я намерен очень активно поработать после возвращения.
Во время разговора Рэндолф, к своему громадному удивлению, вдруг почувствовал, что ему будет не хватать Харкурта и их шахматных сражений, которые неизменно заканчиваются полным разгромом сил вице‑президента.
Харкурт делал вид, что он не расстраивается из‑за своих поражений.
Обстоятельства иногда вынуждали его вести себя не так, как было свойственно характеру этого человека.
Как, например, сейчас. Рэндолф внимательно слушал Харкурта, стараясь ничем не выдать, что у него в голове уже совсем другие планы и что он больше не настаивает на получении фонда Максвелла.
– Я очень рад, Чезлин, действительно очень рад, что вы восприняли спокойно неприятную для вас весть о фонде Максвелла. Я считаю, что весь университет обязан поддержать вас и выступить в вашу защиту. Но это строго между нами, только потому что мы в дружеских отношениях.
– Хорошо, Дудли, – сказал Рэндолф, размышляя про себя, что будет дальше говорить Харкурт.
– Я знаю, что вы посетили президента Мэхью, знаю и о том, что уехали от него ни с чем. Наверное, Мэхью говорил вам, что он в руках членов правления и не может ничем помочь? Да? Ну, вот видите. Я откровенен с вами, но, повторяю, все должно остаться между нами. Может быть такой вариант, что в следующем году будет выделен дополнительный фонд, а не в следующем, так еще через год. А распоряжения о том, куда направить средства из фонда Максвелла в нынешнем году, исходили непосредственно от Мэхью, прямо от правительства…
– Но они не могут вмешиваться в дела университета!
– Когда президент является еще и секретарем по делам околосолнечного пространства, а в правлении почти все – члены правительства, то становится понятным, почему именно правительство не только может, но и действительно диктует университету, как ему следует поступать с деньгами, выделенными из фонда.
– Но это же абсурд! – Рэндолф не выказывал сильного раздражения только потому, что в голове у него были все время мысли о вирусах, об ожидаемых новостях от племянника и о своей команде на борту космического корабля. – Почему Мэхью настроен против меня? Почему он решил отыграться именно на мне?
– Не на вас, Чезлин. Просто вам не повезло, что ваша очередь на получение фонда пришлась на этот год. Видите ли, космический военный флот занялся созданием совершенно нового боевого оружия с целью произвести коренную ломку в тактике ведения космического боя. Флот не располагает аппаратурой для выполнения поставленной задачи. У нас же есть несколько превосходных компьютеров, которые считаются одними из лучших в Галактике.
С помощью фонда Максвелла правительство уже развернуло широкомасштабные работы с привлечением специалистов высочайшей квалификации, полностью переориентировав компьютеры на разработку нового оружия для военно‑космического флота…
Рэндолф почувствовал, как в нем закипает страшная ярость, и еле сдерживал себя. Он должен сохранять ледяное спокойствие. Но немного гнева – совсем немного – будет выглядеть естественным и вполне объяснимым.
Удержать в себе всю злость было очень трудно.
– Я бы хотел содрать шкуру живьем с каждого в правительстве и с его послушных шакалов в правлении! Отобрать деньги, предназначавшиеся для меня, вы понимаете – для меня! – и отдать их на создание машины, способной только убивать и разрушать! Тогда как я хочу, хотел… создавать жизнь!
Это чудовищное оскорбление для всей науки и преступная трата колоссальных средств…
Харкурт улыбнулся и протянул к профессору руку:
– Я знал, что вы ужасно рассердитесь, Чезлин. Рискованно было все это вам рассказывать. Но я не мог, просто не мог допустить, чтобы вы ушли, не узнав правды. Боюсь, что пострадают наши личные отношения, но я ничего не могу поделать.
– А что профессор Чейз?
– Ей как раз повезло. Вы правильно говорили, что новый театр и все те рукописи, о которых она твердит, совсем не стоят того, чтобы тратить на них деньги из фонда Максвелла. Но надо было создать видимость того, что средства пошли на научную деятельность университета. Она, однако, не знает истинного положения дел. И я прошу, не надо ей говорить.
Рэндолф отвечал с такой улыбкой, которая поразила Харкурта:
– Я не скажу ей. И вообще я отправляюсь отдыхать в космос. Пусть правительство продолжает заниматься своими грязными закулисными интригами, сколько ему влезет. Но если они думают, что я буду голосовать за них на следующих выборах – ха! – они сильно ошибаются!
Маленький профессор примчался назад на факультет и начал подгонять членов своего штаба со сборами. Остальные участники экспедиции упаковывались и ждали в маленькой гостинице около космического порта не очень далеко от университета. Собравшись, Рэндолф и Хаулэнд покинули Льюистид. Питер, к своему огорчению, так и не встретился с Элен. Она звонила ему, но его не было. Теперь она уже далеко от Земли, а он так и не пожелал ей доброго пути. Ну, что ж. Древние рукописи не имеют никакого значения по сравнению с космическим кораблем, нагруженным слитками золота, и с триумфальными заключительными экспериментами, которые приведут к доказательству того, что человек может создавать жизнь. Вот что важно!
Рэндолф в жесткой форме разделался с вопросами Хаулэнда о том, как они будут объяснять появление у них денег.
– Я профессор Рэндолф! – вспыхнул маленький человек. – Когда я вернусь из космического плавания, пусть оно даже по времени совпадет с похищением денег, о чем узнают на Земле, – разве кто‑нибудь осмелится хотя бы намекнуть на то, что я имею какое‑то отношение к ограблению только потому, что я смогу продолжить свою работу? Чепуха! И к тому же мы не оставим следов…
Хаулэнд с ужасом подумал, что ему никогда не переубедить профессора.
Они отправились в путь тридцатого, а первого числа следующего месяца под робкими лучами солнца, сумевшими однако растопить снег, поднялись на борт звездного лайнера «Посейдон», который готовился взять курс на планету Гагарин‑3. До нее было три недели комфортабельного плавания.
Многочисленные пассажиры ожидали от этого путешествия удовольствий и отдохновения хоть на короткое время. На всех палубах, во всех каютах и ресторанах громадного корабля царила праздничная атмосфера. Несмотря на не покидавшую его в последнее время озабоченность и беспокойство, Хаулэнд, к своему удивлению, вдруг обнаружил, что у него поднялось настроение и появилось желание участвовать наравне со всеми в жизни охваченного радостью корабля. После Гагарина‑3 лайнеру предстояло сделать еще два коротких перелета, затратив по неделе на каждый – сначала к планете Эмир‑Бей‑9, а потом на Санта‑Крус‑2. Звездные путешественники на «Посейдоне» совершенно не знали и даже не могли себе представить, что там на тех двух планетах…
Очутившись в теплых, светлых, красивых каютах, в барах и кафе с мягким, приятным освещением, все пассажиры звездолета были счастливы, что расстались с зимним холодом Земли, и чувствовали себя раскованными. Вместо снега под ногами были мягкие ковры, вместо унылого, грязно‑серого неба создававшая уют и приносившая спокойствие иллюминация, а морозы Земли заменили легкие перемещавшиеся потоки свежего воздуха.
Рэндолф пригласил Хаулэнда в свою каюту – трехкомнатные апартаменты со всеми роскошными удобствами, каких только может пожелать уставший на Земле, а теперь превратившийся в звездного путешественника человек. Чуть позже пришел Хаффнер. Разговор начал профессор:
– На Санта‑Крус‑2 вольнодумцы с Земли основали первобытную культуру.
Это мужчины и женщины, которые удалились в космос, чтобы жить в своих собственных, специфических условиях. Какая‑то причуда общественного развития, но никому не причиняющая вреда. Эмир‑Бей‑9 – цель нашего звездолета. Теренс рассказывал мне об этом месте. Планета открыта и не защищена, именно на нее переправляются все сто процентов ценностей для военно‑космического флота. Она находится вне нашей Вселенной, и это заставляет холодеть сердце каждого человека. Но самое главное – людям там совершенно некуда и не на что тратить деньги, да еще какие деньги!
Хаффнер начал говорить, невнятно произнося половину слов, но не потому, что он был пьян, – от одной бутылки Вилли не пьянел:
– Насколько я понял, в настоящий момент деньги уже находятся фактически на борту корабля! А мы тоже здесь – с огромными деньгами!
– Странное ощущение, конечно, – сказал Рэндолф спокойно. – Знать, что вокруг тебя три тысячи живых существ, которые наслаждаются отдыхом в космосе, и рядом с ними, в общем‑то незнакомыми людьми, иметь громадную сумму денег.
Он улыбнулся и посмотрел вверх на Хаулэнда:
– Невольно захочешь говорить шепотом.
– Три тысячи мужчин и женщин, – сказал Хаулэнд, – обосновались в большом стальном ящике, несущемся среди звезд, в пространствах Вселенной, где совсем другое, не такое, как у нас, космическое время, – прямо мурашки бегут по спине.
Рэндолф сделал вид, что Хаулэнд натолкнул его на важную мысль:
– Ты упомянул о нашем пространственно‑временном континууме. Это напомнило мне об ответственнейшем моменте всего нашего предприятия. Но я думаю, что Теренс справится. Он приобрел большой опыт, когда находился на службе в военно‑космическом флоте.
Послышался предупредительный гудок, и, как поступал каждый в момент преодоления космическим кораблем гравитации, все трое ученых направились к специальным креслам перед иллюминаторами. Они были всего лишь тремя членами громадной толпы на борту лайнера. Как и все, они в волнении перед стартом помахали на площадке для прощания своим друзьям и родственникам.
Как и все, слегка возбужденные, поднялись на корабль «Посейдон». Как и все, они заняли сейчас кресла для обозрения.
Последние опоры, жестко связывавшие звездолет с Землей, были убраны, и он плавно, без малейшей тряски взмыл в небо. Наконец, они были в космосе.
Удобно устроившись в смотровых шезлонгах, Рэндолф, Хаулэнд и Хаффнер молча глядели в иллюминаторы. Через фильтры, надетые на окна прямого обзора, свет от солнца казался зеленоватым. Снаружи беспрестанно работали механизмы, очищавшие обшивку лайнера от опасных для него микрометеоритов.
Всю панораму заполняли звезды – массивные, блестящие, с неоднородной поверхностью. Между звездами не было ни одного черного просвета, только иногда их прикрывали отдельные пылевые облака и плотные туманности, от которых веяло таинственностью. Рэндолф даже встал, откинув голову назад, и смотрел во все глаза. Хаффнер, как бы извиняясь, взглянул на Хаулэнда и для успокоения сделал небольшой глоток из бутылки.
Все трое молчали.
И вдруг картина за иллюминаторами резко изменилась. Солнце и звезды исчезли. На их месте появились жуткие вихревые кольца и сменявшие друг друга потоки оранжевого и розового, изумрудного и голубого, бархатно‑черного и белоснежного цветов. Все это смешивалось, двигалось, играло и переливалось. «Посейдон» вошел в пространство с совершенно другим космическим временем. Кораблю предстояло преодолеть расстояние в двадцать световых лет за три земные недели.
– О, боже! – взмолился Хаулэнд, опустив голову вниз. – Тут меня всегда хватает.
– Сочувствую, – сказал приятный голос за его плечом. – Разрешите взглянуть. Надеюсь, у нас есть связь с космическим бюро путешествий.
Хаулэнд оглянулся в сильном удивлении. Перед ним, улыбаясь, стоял Тим Варнер, журналист из «Дэйли Гэлэкси», которого Хаулэнд видел в «Золотом Петушке» возле Льюистида.
– Тесно в Галактике, приятель.
– Почему вы… да, мир тесен.
– Кажется, вы удивлены встрече со мной. Я журналист. Решил попутешествовать среди звезд. А вы? Это я должен удивляться, что встретил вас здесь. Доктор Хаулэнд, не так ли?
– Совершенно верно. Просто я в отпуске.
– Вместе со своим боссом. Отлично. Пойдемте чего‑нибудь выпьем.
– Разумное предложение, – сразу подал голос Вилли Хаффнер.
Хаулэнд представил Тима Варнера Рэндолфу и Хаффнеру по дороге в бар.
Рэндолф со своим поразительным умением удаляться, когда ему вздумается, исчез сразу после рукопожатия с Варнером. Казалось, что маленькому профессору не нравилось лишний раз топтаться под ногами у других.
– Вы готовите материал для «Дэйли Гэлэкси», да, мистер Варнер? – спросил Хаффнер. Он сходился с людьми намного легче, чем Хаулэнд.
– Нет. Вместо литературных изысканий я раскапываю одно грязное дельце, которое вряд ли принесет мне большие доходы. Так что у меня нет времени.
– Что привело вас на «Посейдон»? – спросил Хаулэнд.
– Да есть тут история, но я никому не рассказываю.
Что‑то такое в Варнере начинало действовать на нервы Хаулэнду. Тим Варнер производил впечатление человека довольно порядочного, но немного нахального – что ж, у каждого свой характер. Включили видеозвуковую систему, и из многочисленных динамиков, установленных по всему звездолету, послышался голос диктора:
– Капитан любезно передает привет пассажирам и желает всем приятного путешествия.
Варнер зевнул, извинился, сказал, что устал, и удалился.
– Кажется, неплохой парень, – заметил Хаффнер и начал говорить о серьезных делах.
Хаулэнд слушал его некоторое время просто для приличия, но потом сказал, что тоже чувствует себя уставшим. Приближалось время обеда, и он заранее предвкушал удовольствие. Питер подошел к своей каюте, не имевшей ничего общего с великолепными покоями, которые занимал Рэндолф, – Хаулэнд отметил это с улыбкой – и толкнул дверь.
В каюте было тихо и темно, и он протянул руку к выключателю. Еще не успев зажечь свет, он вдруг почувствовал чье‑то дыхание совсем рядом с собой. И сразу же какой‑то тяжелый предмет с треском обрушился на его голову. В глазах засверкали искры, но, к сожалению, не от яркого освещения каюты. От неожиданности Питер издал громкий крик, но на ногах устоял. Удар пришелся чуть мимо головы и поэтому не был очень сильным. Но в следующую секунду Хаулэнда снова ударили – по поднятой к выключателю руке, этот удар был страшным.
Хлопнула дверь, и черная тень выскочила наружу.
Хаулэнд сделал попытку схватить нападавшего, но все было бесполезно шаги быстро убегавшего человека гулко раздавались уже где‑то далеко по коридору. Хаулэнд выглянул, но ничего не увидел, а вскоре перестал слышать и звук шагов. Он не обладал быстрой реакцией, которая могла бы дать ему возможность сразить обидчика, и знал, что не побежит за ним. Питер, шатаясь, пошел к умывальнику, зажег свет над ним и, открыв воду, подставил голову под струю. Ему было очень плохо. Что, черт возьми, все‑таки происходит?
В голове пронеслись имена Мэллоу, Даффи Бригса и Барни Кейна. Но они, вместе с остальными, были далеко отсюда, их не было на борту «Посейдона».
Кто же ударил его? Может быть, просто вор. Но Питер решил не обнародовать инцидент. Все могло иметь более глубокий и опасный смысл… Он должен увидеть Рэндолфа.
Вилли Хаффнеру достаточно будет взглянуть на его голову, чтобы заметить кровоподтек. А Хаффнеру только дай повод, он сразу же начнет отпускать какие‑нибудь шуточки относительно мозгов Хаулэнда.
В ожидании приближавшегося обеда население «Посейдона» оживилось, у всех заметно поднялось настроение. Комфортабельный корабль показался звездным пассажирам еще уютнее, свет – ярче, а беседы стали веселее. После этого первого торжественного, со всеми мыслимыми и немыслимыми удовольствиями, обеда должны были состояться сначала танцы, а потом разные представления, вечера и вечеринки, которые будут сопровождать расслабившихся пассажиров в течение всего путешествия до Гагарина‑3. Там звездные туристы высадятся на то время, пока лайнер будет в одиночестве совершать спецполеты на Санта‑Крус‑2 и Эмир‑Бей‑9.
Питер Хаулэнд появился среди всеобщего веселья и беззаботности с раненой головой и испорченным настроением. Хаффнер на скорую руку заклеил ему рану лейкопластырем и, как ожидал Хаулэнд, отпустил колкую шутку по поводу его мозгов.
Правильно ли он делает, что не доверяет Хаффнеру? Закоренелому пьянице, готовому продать свою бессмертную душу за глоток спиртного – нет, ему просто немыслимо доверять. Но Хаулэнд уже не мог дальше выдерживать невыносимый груз неизвестности, постоянно мучивший его. Он вел моральную борьбу с самим собой всю эту холодную зиму – день за днем.
Ты не будешь непосредственным участником кражи, говорил он сам себе.
Тысячу раз повторял себе, что деньги, если по справедливости, принадлежат всему народу Галактики, что они должны использоваться на более благородные цели, чем война и убийства. Но после всех этих доводов, казавшихся правильными и логичными, его уставший мозг неизменно возвращался снова и снова к мучившему, не дававшему жить факту – они собирались совершить кражу. Да еще произошло убийство, только одно это означало для Питера пагубность всей затеи.
И, наконец, странное нападение на него полчаса назад.
Как и раньше, он отбросил от себя мрачные мысли и с надеждой предположил, что страх, который вызывает в нем Мэллоу, крепко закроет ему, Питеру, рот. Лучше украсть и остаться живым, чем быть честным, но мертвым.
Он заставил себя принять именно такое понятие о чести.
После обеда – еда не доставила ему большого удовольствия, он даже не заметил, какие подавались блюда, – Питер вернулся в бар. Варнер, веселый и довольный жизнью, был там. Хаулэнд обошел его, избежал также встречи с четой Рэмзи и пошел искать другой бар.
На каждом шагу ему встречались шикарно одетые красивые женщины в бриллиантах и мехах. Элегантные мужчины в вечерних костюмах курили сигары, каждая из которых стоила столько, сколько зарабатывал в день простой рабочий. Веселье и желание смеяться, полную раскрепощенность и непринужденность, ощущение отсутствия забот и земных переживаний, сладкое чувство свободы – все это можно обрести только среди звезд, да еще при наличии денег в кармане. Так думал Хаулэнд, пробираясь по кораблю почти крадучись.
Питер был немного шокирован, когда увидел Стеллу и Колина Рэмзи, оживленно беседовавших и смеявшихся за маленьким столом под мягким светом канделябров. Стараясь не привлекать к себе внимания, Хаулэнд прошел мимо них. Неужели эти двое тоже получили задание шпионить за ним?
Колин Рэмзи, увидев Хаулэнда, со стаканом в руке пошел за ним в бар.
Питер сел, повернувшись к нему спиной.
– Есть какие‑нибудь указания от профа? Я бы хотел услышать как можно скорее, – прошептал Рэмзи.
– Еще нет, – сказал Хаулэнд, слегка повернувшись. – Я думаю, указания будут не раньше, чем через неделю.
– Ладно, подождем. Здесь можно жить, – Рэмзи поднял свой стакан с выражением полного одобрения. – Проф не поскупился на аванс, надо признаться.
Вскоре Стелла позвала Колина, и он с сияющей улыбкой сразу же ушел.
Чувствуя себя совершенно разбитым и готовым пополнить клуб самоубийц, Хаулэнд решил отправиться спать. Он тщательно осмотрел свою каюту перед тем, как войти. Ничего подозрительного. Ну, а чего, собственно, ожидать опять нападения?
Последней мыслью перед тем, как он уснул, была мысль о том, что, если на него снова нападут, он ответит на насилие насилием, чтобы раскрыть, что происходит.
Двумя днями позже Рэндолф созвал совещание в своих апартаментах. В целях конспирации собирались, принимая все меры предосторожности, делая вид, что попали в это место на корабле совершенно случайно.
– Мы не подвергнем себя большому риску в столь позднее время, сказал Рэндолф. – Но я хочу, чтобы никто на звездолете не запомнил, что видел определенных людей, державшихся подолгу вместе, а значит, замышлявших что‑то нечистое. Пассажиры могут припомнить лица наших людей, когда «Посейдон» сядет на планету и обнаружится, что кладовая пуста.
– На борту очень много людей, – заметила Стелла. – Я уверена, что ни один человек не сможет не только запомнить, но даже увидеть больше десятой части всех пассажиров. Я постоянно встречаю все новые и новые лица.
– Это, может, и так, моя дорогая, – Рэндолф смотрел на нее сияющим взглядом. – Но, думаю, все согласятся – надо избегать ненужного риска. Ну, ладно. Сегодня ночью мы приступаем к первой фазе нашей операции.
Рэмзи оживился и с готовностью сказал:
– Моя работа, проф.
– Да, Рэмзи. Надо распаковать необходимое количество емкостей в наших каютах. От тебя требуется показать Питеру и Вилли вентиляционные каналы.
Обращаю ваше внимание на то, что очень важно не пропустить ни одного места на корабле.
– Хорошо. Каналы пронизывают весь организм звездолета. Кому, как не Вилли, понять этот механизм, похожий на поток крови, несущий кислород по всему человеческому телу и подающий его в мозг.
– Могу заметить, что сравнение Рэмзи сделано довольно точно, – сказал Хаффнер серьезным тоном. – Воздух должен проходить везде, я согласен. И наши маленькие вирусы проберутся во все уголки вместе с проточным воздухом.
На лайнере наступила ночь – период, когда все погружалось в полумрак и затихало на восемь или девять часов. Трое собрались в каюте Хаффнера.
Взяв безобидно выглядевшие дорожные сумки, они с замиранием сердца отправились к первому объекту. Хаулэнд и Хаффнер следовали за Рэмзи, так как ведущим был он.
Они шли по кораблю окольными путями. Дойдя до цели, Рэмзи опустил руку в свою дорожную сумку и вынул наконечник, надежно закрытый крышкой.
Затем он приставил сопло распылителя к решетке отверстия, расположенного внизу стены, снял крышку и начал сдавливать сумку, как меха. Двое других как бы случайно – стояли в двадцати футах от Рэмзи и следили за окружающей обстановкой, чтобы в случае опасности успеть предупредить его.
Миллиарды бесшумных, невидимых и беспощадных вирусов понеслись в это первое отверстие. Дальше их путь будет проходить по трубопроводу в машинное отделение. С легкостью, доступной только микроорганизмам, они проникнут через любые фильтры. Вирусы не были смертоносными, нет, они получили специальное задание и прошли тренировку, как охотничьи собаки.
Через несколько мгновений все было сделано. Рэмзи закрыл крышкой насадку, положил ее назад в сумку и как ни в чем не бывало пошел по направлению к Хаулэнду. Проходивший мимо Рэмзи один из членов судовой команды в безупречно белой форме вежливо произнес:
– Доброй ночи, сэр.
– Доброй ночи, – ответил Рэмзи. Его улыбка выражала сознание того, что он обрел власть над людьми.
– Этого хватит на первое машинное отделение, – сказал Рэмзи, подойдя к Хаулэнду. – Может, не стоит так подробно обсуждать каждую деталь, но мы не можем быть уверенными, что вирусы заполнят изолированные друг от друга вентиляционные системы каждого машинного отделения.
Втроем они крались по всему звездному лайнеру, обрабатывая каждую отдельную воздушную систему, пока не убедились, что ни один кубический дюйм вместительного «Посейдона» не остался без вирусов. Очень пригодилась осведомленность Рэмзи – без него двое ученых со всеми своими профессиональными знаниями были бы беспомощными.
Наконец, работа была закончена. Хаулэнд сильно устал и пошел в свою каюту. На следующее утро он встал очень поздно.
После бритья и душа Питер легко позавтракал и спустился вниз в плавательный бассейн. Ему хотелось окунуть свое тело в чистую, сверкающую воду.
Надев зеленые плавки, Хаулэнд стал на самый край бассейна и начал с праздным видом наблюдать за оживленной картиной: вокруг него было много купальщиков, которые шумели, смеялись, бросали друг другу мячи и спортивные кольца. Он слышал всплески голубой воды, игравшей прямо под его ногами. Девушки, прикрывшись всего лишь маленькими лоскутками вместо купальников, ныряли, плавали или просто грациозно выставляли себя напоказ, приняв эффектную позу. Хаулэнд сделал глубокий вздох, поднял руки и наклонился вперед.
В этот момент послышался голос, полный невероятного удивления и радости…
– Питер! О, боже, что ты здесь делаешь?
Он потерял равновесие, но успел глянуть в сторону. Одетая в блестящий голубой купальник, который удачно подчеркивал ее прекрасную фигуру, профессор Элен Чейз стояла неподалеку и пристально смотрела на Питера, широко открыв глаза и покраснев от неожиданной встречи. Он даже заметил, что она выглядела очень привлекательной, – и свалился в бассейн.

Глава 9

– Я не вижу серьезной опасности, не бери в голову, чего не надо, Питер! – сказал профессор Рэндолф.
Он, как рассерженный индюк, важно ходил по своей каюте, а нервничавший Вилли Хаффнер и злой Колин Рэмзи наблюдали за ним. Рэмзи все время повторял, что куда‑то запропастилась Стелла. Сэмми Ларсен, талантливый электронщик, молча курил. Что касается Питера Хаулэнда, он совершенно растерялся после встречи с Элен Чейз.
– Я знаю это, – Хаулэнд, наконец, ответил Рэндолфу. – Я бы никогда не дал согласия на участие в предприятии, если бы считал его опасным. Но Элен теперь знает, что мы на борту! Когда исчезнут деньги и станет известно, что вы купили дорогое оборудование…
– Ну, перестань выдумывать, Питер! Уважаемый профессор принимает участие в ограблении звездолета в открытом космосе! Вот уж действительно!
– Если вирусы Вилли успешно справятся со своим заданием, – вступил в разговор Рэмзи, – она ничего не сможет сделать. У нее не будет никаких доказательств.
– Совершенно верно, – сказал Рэндолф, – ни единого доказательства.
– Я предполагаю, что она направляется на ту планету, где должна заполучить свои знаменитые рукописи, – Хаулэнд пытался думать вслух, чтобы лучше разобраться в создавшейся ситуации. – Нам надо было догадаться, особенно после того, как она назвала дату своего отправления – двадцать девятое. Она как раз успевала на «Посейдон». И сейчас с уверенностью можно сказать – летит она на Санта‑Крус‑2, эту странную планету с ее особой социальной системой. Члены того первобытного общества, должно быть, и владеют нужными Чейз рукописями…
– Мне наплевать на ее заплесневелые манускрипты, – у Рэндолфа не было желания уделять много внимания факту неожиданного появления на корабле Элен Чейз. – Все, чего я хочу, – это добраться до Поучалин‑9 и доказать Галактике, что я могу создавать жизнь. И я добьюсь поставленной цели с помощью ценностей, имеющихся на «Посейдоне».
– Я не могу не согласиться с вами, – медленно проговорил Хаулэнд.
– Не можешь не согласиться! Клянусь всеми святыми заступниками науки, что мы направили свои усилия на процветание научной деятельности и осуществление благородных целей.
– Да. Конечно, да. Но мне не хотелось бы причинять вред Элен.
– Вы с Вилли получили вирус, взяв в качестве отправной точки мою собственную работу. Вирусы никому не принесут вреда. А теперь давайте поговорим о более важных делах…
Зазвенел колокольчик на двери – и появилась Стелла собственной персоной. Она имела довольный вид и была самим очарованием и кокетством.
– Капитан оказался слабым противником, – с ликованием доложила Стелла.
– Ты не перестаралась? – задал ей вопрос с подтекстом Рэмзи.
– Ну, Колин! Вот уж точно, как только женщина в интересах дела пускает в ход свои чары, так ее ворчливого мужа начинает обуревать ревность.
– Так что дальше, миссис Рэмзи? – спросил Рэндолф без эмоций.
– Мне удалось подружиться с капитаном. Достаточно было небольшого, безобидного флирта, ничего серьезного.
Она красиво повела своим изящным плечом и этим движением сбросила с себя меховую накидку, облегавшую до того ее плечи. Такие накидки были в моде и, конечно, дорого стоили. Рэндолф не жалел средств на людей, выполнявших особые поручения.
– Лотерею доверили мне, маленькой старой женщине, – продолжала Стелла. От нее исходило такое неподдельное волнение и так явно была видна старательность, что эта небольшая черта ее характера почти искупала в глазах Хаулэнда ее поведение, как женщины. – Ожидается большой праздничный вечер, и на нем я буду проводить лотерею и объявлять победителей.
– Очень хорошо, – холодно сказал Рэндолф. – Все три тысячи находящихся на борту пассажиров не смогут поместиться в парадном салоне, чтобы лично участвовать в представлении. Те, кто не попадет туда, разойдутся по меньшим залам и будут наблюдать за лотереей по внутреннему кабельному телевидению. Таким образом, каждый будет охвачен лихорадкой азартной игры – вот вам еще один признак нашего всеобщего морального вырождения.
Еле заметная, но наполненная большим смыслом улыбка тронула губы профессора:
– И тогда наступит время собрать все разрозненные нити воедино. Нам надо будет немедленно дать знак Теренсу…
– Не беспокойтесь, проф. Он примчится с реактивной скоростью, сказал Рэмзи с твердой уверенностью, не спуская в то же время глаз со своей жены.
– И мы завладеем деньгами…
Послышался стук в дверь. Все посмотрели друг на друга, и Рэндолф спросил:
– Да! Кто там?
– Это я, проф. Тим Варнер. Вилли у вас? Я подумал, не выпить ли нам пива перед завтраком.
Рэндолф бросил свирепый взгляд на Хаффнера.
– Он здесь. Минутку, пожалуйста… – Рэндолф повернулся к Стелле и Колину:
– В другую комнату, быстро!
Когда Рэндолф открыл защелку, Хаулэнд уже сидел и спокойно перелистывал книгу, а Хаффнер стоял около двери – оба улыбались.
– Хорошая идея, Тим! – Хаффнер был в восторге. – Я полностью ее поддерживаю. Вы идете, профессор, Питер?
– Извините меня, пожалуйста, – сказал Рэндолф. – У меня есть работа.
– Не берите меня в расчет, будьте добры, Вилли, Тим, – Хаулэнд положил книгу. – Что‑то голова разболелась.
– Но не сваливаешь же ты вину за свою головную боль на воздух на этом старом добром корабле? – пошутил Варнер и улыбнулся. – Пошли, Вилли. Меня мучает жажда.
Только когда они ушли и Стелла вернулась к Рэндолфу и Хаулэнду, последний заметил ее пушистую накидку, перекинутую через спинку кресла.
После взаимных обвинений в невнимательности Рэндолф сказал:
– Ну, что ж, это доказательство того, что мы совсем никудышные конспираторы. Но ничего страшного, Варнер – всего лишь журналист.
– Будем надеяться, – сказал Хаулэнд, чувствуя, как еще одно сомнение закрадывается в душу, в которой и так были сплошные проблемы. – Хотелось бы надеяться.
– Скажи, что ты, черт возьми, имеешь в виду, что значат твои загадочные изречения? – вопрошал Рэндолф. – Я знаю, что тебя крепко ударили по голове, но мы решили не сообщать об этом капитану – нам ни к чему рекламировать себя сейчас. Скорее всего, какой‑то воришка промышляет на звездных маршрутах. А о том, что Варнер видел нас троих вместе, я не беспокоюсь. И мех может принадлежать любой другой женщине.
– Все правильно, – сказал Рэмзи. – Но когда эту меховую штуку надевает Стелла, можно совершенно потерять голову.
– Ты мне делаешь комплименты! – Стелла сверкнула глазами на мужа. Меня бесит, что какой‑то Варнер смеет плохо думать о моральном облике профессора. Мне не нравится этот Варнер!
Хаулэнд, несмотря на свои собственные переживания, вдруг почувствовал жалость к Колину Рэмзи. Парню надо бы время от времени колотить Стеллу.
Она бы получала полезные уроки от такого обращения, подобно знаменитому фиговому дереву. Это не относится, однако, к Элен. Элен совсем другого склада, у нее прекрасный характер, она не заслуживает ни психических, ни физических атак.
– Как только вечер с проведением лотереи достигнет кульминационного момента, – продолжал говорить Рэндолф не терпящим возражений голосом, вы, миссис Рэмзи, должны будете позаботиться там о пассажирах – ну, например, проследить, чтобы они не падали со стульев, во избежание сильных ушибов, чтобы не загоралась их одежда от сигарет. Вам придется справляться с теми, кто будет сильно нуждаться в помощи, остальным не должно быть очень плохо. Это трудное задание. Сможете выполнить?
– Клянусь головой, проф. Моей бедной старой головой.
Наступило время завтрака, и импровизированное совещание прервалось.
Хаулэнд так и не перестал волноваться, его не убедили доводы Рэндолфа о том, что присутствие Элен на корабле не принесет им неприятностей. Тогда в бассейне он поплыл прямо к противоположной стороне, скрылся под водой и сумел исчезнуть из поля зрения Элен. То, что он встретил ее, Хаулэнд считал катастрофой. Он догадывался, что она сейчас делает.
Каждый пассажир получил от межзвездной туристической компании красиво оформленный буклет, где были напечатаны фамилии всех путешествовавших на «Посейдоне» людей и номера их кают. Кто может набраться терпения и прочитать три тысячи имен, кроме, разве что, ревнивых жен, выясняющих, нет ли у мужа на корабле подозрительных знакомств? Но Элен тщательно изучит весь список, найдет в нем, к своему удивлению, и Рэндолфа, и Хаффнера, а потом явится в каюту Хаулэнда.
Все женщины любопытны и настойчивы.
Завтракал Питер без всякого аппетита. Его не покидала тревога и предчувствие чего‑то дурного, что должно было вот‑вот произойти. Поев, он не пошел в свою каюту, а решил затеряться в большой, веселой компании, смотревшей какой‑то фильм. Он даже не пытался вникнуть в содержание картины, перед его внутренним взором все время стоял один образ – с лицом и фигурой Элен Чейз. А от ее купального костюма можно было сойти с ума.
Оказывается, степенные профессора литературы выглядят на отдыхе совсем иначе.
Когда подошло время обеда, Хаулэнд выбрал самый уединенный стол.
Вскоре он с раздражением заметил, что за столиком наискосок от него сидит Тим Варнер, и опять потерял интерес к еде, хотя приготовлено все было очень вкусно. Журналист сидел к нему боком, и Хаулэнд развернул свой стул так, чтобы оказаться за его спиной. У Питера не было настроения выслушивать нахального Варнера.
За соседним столом сидели три женщины средних лет. Они назойливо опекали своих дочерей – худощавых девушек, достигших брачного возраста. В безвкусной одежде, претендующей на последний крик моды, девицы чувствовали себя неудобно. В голове Хаулэнда пронеслась мимолетная мысль – слава Богу, его нельзя принять за жениха.
– Это так захватывает! – говорила неприятным голосом одна полногрудая дама своим собеседницам. – Но я уверена, что ничего не выиграю, мне совсем не везет в азартных играх.
– Не понимаю, почему ты так думаешь, – сказала ее приятельница, азартные игры подобного типа не требуют особого интеллекта.
– Все пассажиры будут участвовать, – вступила в разговор третья женщина, похлопывая руку своей дочери. – Но меня очень удивило, что капитан поручил этой… этой миссис Рэмзи проводить предстоящую лотерею.
Интересно – кто она такая?
Не выбирая выражений, три солидные матери принялись обсуждать недостатки Стеллы, которая превосходила всех трех их дочерей, вместе взятых, как если бы сравнить луч прожектора в миллиард ватт со светом одной свечи. Хаулэнд перевел взгляд и заметил, что Варнер встал из‑за стола и быстро продвигается с корабельным офицером по направлению к выходу. Смутный, неопределенный страх пронзил Хаулэнда. Он бросил салфетку и поднялся.
Проходя мимо стола с почтенными дамами и молодыми, полными надежд девицами, он услышал, как одна из дам сказала:
– Нам надо поторопиться и найти хорошие места. Осталось полчаса.
– Да, правильно. Как это все волнительно! Кто же выиграет такую огромную сумму денег?
Хаулэнда этот вопрос не интересовал.
Он быстро и осторожно пробирался между отобедавшими людьми, устремившимися на выход. Хаулэнд не спускал глаз с полной фигуры Варнера, держась от него на безопасном расстоянии. И тут появилась Элен Чейз рядом с ним. Он беспомощно посмотрел вслед Варнеру и офицеру, удалявшимся от него все больше и больше.
– Питер! Ты просто жалкий негодник! Я знаю, ты умышленно избегаешь меня.
– Конечно, нет, Элен. Именно то… – но он не мог ничего объяснить.
Сейчас, в первый раз, у него была веская отговорка, и он решил воспользоваться ею. – Я даже не мог себе представить, что ты находишься на борту «Посейдона».
– Понятно. Я не льщу себя надеждой, что ты здесь из‑за меня. Так что ты делаешь на корабле? И профессор Рэндолф, и этот ваш Хаффнер?
– Значит, ты просмотрела весь список пассажиров.
– Женщины любознательны, Питер, – она взяла его за руку. – Пойдем выпьем чего‑нибудь. У нас еще есть время перед началом лотереи. Я хочу знать все об этом.
– Все о чем?
– Право же, Питер! О том, что делает лаборатория внеземной микробиологии Льюистида в открытом космосе.
– Подходящее для нас место, ты не считаешь?
Она выглядела великолепно. На ней было длинное вечернее платье из блестящего темно‑зеленого материала, который мягко и приятно шуршал.
Платье плотно облегало ее фигуру, оставляя оголенными спину и плечи. В волосах сверкали искусно уложенные бриллианты. Хаулэнд почувствовал, как в нем закипает страсть. Но сейчас не время. Совсем не время, потому что вечером предстоит тяжелая, решающая работа. Возможно, все произойдет позже, когда он будет такой же знаменитостью, какой намерена стать Элен.
– Да, место подходящее. Но все так неожиданно!
– У меня есть предположение, что ты направляешься на Санта‑Крус‑2.
Они подошли к бару, но Хаулэнд в нерешительности остановился перед стеклянной дверью и сказал:
– У меня нет желания пить в данный момент, и я не думаю, что ты этого хочешь. Послушай, Элен, я был бы счастлив, если бы имел возможность объяснить свое пребывание здесь, рассказав тебе историю, полную романтики и таинственных приключений. Но я просто взял отпуск. Мы все воспользовались свободным временем между семестрами. И мы не обременены заданием найти древние рукописи…
– Ты не хочешь выпить, чего же ты хочешь?
Он посмотрел на нее. Посмотрел прямо в ее глаза. Она ответила ему таким же пристальным взглядом, а потом, внезапно схватив своей правой рукой руку Питера, отвернулась. Лицо ее пылало.
– Я… я не знаю, Элен. Я не уверен…
Больше всего на свете он хотел бы рассказать ей, что происходит на самом деле, освободить свою душу от беспокойства и страха, получить от Элен моральную поддержку и с ее помощью обрести уверенность. Вместо этого он сказал:
– Может, тебе интересно встретиться с профессором Рэндолфом? Мы собираемся в парадный салон.
Она весело, даже слишком весело согласилась:
– С большим удовольствием.
И они отправились к номеру Рэндолфа.
Хаулэнд подумал, что в ответственный момент, когда в парадном зале будет разыгрываться лотерея, он сможет проследить за тем, чтобы Элен не пострадала.
Их ноги бесшумно ступали по ковру. Вскоре они подошли к двери каюты Рэндолфа. Только Хаулэнд поднял руку, чтобы позвонить, как дверь распахнулась.

* * *

Профессор Чезлин Рэндолф попросил доставить ему обед прямо в каюту.
Закончив трапезу, он с довольным видом обтер губы салфеткой. Было подано отличное вино. Хороша была жизнь. Всего через пять минут он спустится в большой парадный салон и будет наблюдать за лотереей. А затем – да, конечно, затем его план, план Рэндолфа вступит во вторую фазу. Теперь, когда успех был так близок, профессор почувствовал некоторую взвинченность, но тотчас же взял себя в руки и даже рассердился, что разрешил этому глупому ощущению овладеть собой.
Услышав звонок, Рэндолф открыл дверь и впустил Вилли Хаффнера, который сразу же выпалил:
– Сюда идет Варнер вместе с корабельным офицером. Я даже не представляю, чего им надо…
На лице Рэндолфа появилось выражение раздраженности:
– Этот журналист становится слишком назойливым.
Профессор отодвинул защелку – и Варнер с офицером вошли.
– Чем я могу быть вам полезен, мистер Варнер? – спросил Рэндолф.
– Так вот, профессор. Скорее всего, вы мало чем можете помочь мне. Я навожу справки по поводу смерти человека, которого звали Киркуп, по прозвищу Пальцы, – там, в Льюистиде…
– Ну и что? Какую я могу принести пользу в вашем расследовании? У меня совсем другая сфера деятельности, я занимаюсь микробиологией.
– А я в ней совсем не разбираюсь, проф. У вас есть племянник Теренс Мэллоу?
– Да.
– Я рассчитывал на то, что он будет на борту «Посейдона»…
– Но его здесь нет. В конце концов, Варнер, может быть, вы будете так добры и объясните мне, по какому праву вы задаете задевающие личности и, прямо скажем, наглые вопросы.
Варнер улыбнулся. Сопровождавший его офицер был молод, высок и широкоплеч, на нем была новая белая форма. Он так и продолжал спокойно стоять у двери. Рэндолф с ужасом заметил на поясном ремне корабельного офицера кобуру с оружием.
– Я объясню вам, проф. С минуты на минуту сюда придет Хаулэнд, я думаю. Тогда будет в сборе вся шайка, а точнее, мозг организации. Есть в ней и женщина, которая тоже будет найдена в свое время.
– Что вы себе позволяете? – вспылил Рэндолф. – Занимайтесь своей журналистикой! Пожалуйста, выйдите из моей каюты немедленно. Я буду говорить с капитаном по этому поводу.
Варнер многозначительно посмотрел на офицера и сказал:
– Я не журналист. Вот.
Он опустил руку во внутренний карман и достал кожаный бумажник.
Открыв его, Варнер поднес свой бронзовый медальон прямо под нос Рэндолфу.
На медальоне с изображением Земли и пальмовых ветвей было совершенно четко написано:
– Разведка Военно‑космического флота Земли.
Рэндолф молчал.
– Мы представляем организацию старого типа, но работаем успешно.
Киркуп‑Пальцы начал рассказывать нам историю, которая обещала быть очень интересной, но он не успел выложить все до конца. Киркуп был убит. Однако я считаю, что мы располагаем достаточными сведениями, чтобы попросить лейтенанта Азерстоуна, которого вы видите здесь, арестовать всех вас. Я следил, как будут развиваться события дальше. Правда, я все еще не имею полного представления о ваших планах, но кое‑что знаю и обязан действовать, чтобы воспрепятствовать вашим злым умыслам. У меня подозрение – ах, ты куда? – Варнер резко прервал себя, увидев, что Хаффнер бросился к двери.
Азерстоун быстро выхватил оружие из кобуры. Вилли Хаффнер застыл на месте.
Рэндолф старался сохранять самообладание. Он уставился на Варнера выпученными глазами и заговорил:
– Я думаю, вы слишком доверились своим чувствам, Варнер. Я профессор внеземной микробиологии Льюистидского университета, я ничего не знаю о названном вами человеке – Кетчупе…
– Киркуп, – спокойно уточнил Варнер.
– Я займусь этим делом и обещаю вам, Варнер, вы убедитесь, что я очень честный человек!
– Вы останетесь честным в том случае, если мне удастся остановить вас…
Рэндолф взглянул на часы. Стелла скоро отправится в большой зал. Из динамиков, установленных по всему лайнеру, доносилось шипение. Их готовили к трансляции голоса Стеллы, которая будет вести грандиозную лотерею.
Рэндолф снова обратился к Варнеру:
– Я хочу разочаровать вас, Варнер. Мне нет дела до ваших мыслей и намерений. Я провожу здесь свой отпуск. Знать не знаю об убийстве. Мой племянник тоже уехал отдыхать. Уверен, что вы допросили его после того, как произошло убийство.
– Вы правы. Он оказался чистым.
– Очень рад. А сейчас вы притащили сюда вооруженного офицера, и я не выступаю против этой нелепой демонстрации силы. Я никак не могу постичь, чем руководствуется ваш воспаленный мозг, и сомневаюсь, что даже доктор Хаффнер со своими уникальными познаниями о человеческом мозге что‑нибудь понимает в вашем поведении. Но зато я твердо знаю – вы поплатитесь за эти оскорбления и насилие!
Рэндолф сделал паузу, а потом спокойно добавил:
– Я честный человек. Скажите, какие конкретно претензии вы имеете ко мне.
– Сейчас вы действительно честны, профессор. Но только потому, что я мешаю вам осуществить ваши планы. По словам Киркупа, вы готовились к ограблению, и, я думаю, вы намерены это сделать именно на «Посейдоне». Вам стало известно, что звездолет перевозит деньги для моряков военно‑космического флота – так вот, я нахожусь здесь, чтобы флот получил свои деньги. Проследив за вашими действиями, я пришел к выводу, что вы планируете нападение сегодня вечером.
Азерстоун открыл дверь.
– Вот почему, – закончил свои разъяснения Варнер, – я хочу вовремя остановить вас, по‑хорошему.
Четверо мужчин вышли в коридор. Увидев их, Хаулэнд и Элен Чейз прежде всего обратили внимание на оружие в руках Азерстоуна.
– А‑а! – с издевкой произнес Варнер. – Воркуете, влюбленные голубки?
Мы все идем к капитану. А потом я запру вас на замок – крепко запру!

Глава 10

«Посейдон» был огромным кораблем. Небольшая процессия долго шла по коридорам и передвигалась с помощью эскалаторов, направляясь в ту часть лайнера, которая для пассажиров оставалась таинственной, потому что вход им туда был запрещен. На скрытой от глаз путешественников территории звездолета члены корабельной команды выполняли свою трудную повседневную работу и не выглядели такими эффектными и притягательными – особенно для наиболее впечатлительных туристок, – какими видели их, офицеров в белой форме с иголочки, пассажиры в своих каютах.
Азерстоун любезно спрятал оружие в кобуру. Он шел последним. Но Хаулэнд знал наверняка, что офицер выхватит оружие и будет стрелять, как только Варнер подаст сигнал.
Хаулэнд посмотрел на часы. Через десять минут все путешественники соберутся в главном салоне и малых залах, чтобы принять участие в большом аттракционе круиза, в чрезвычайно азартной игре, в грандиозной лотерее.
Но… «Посейдон» был огромным кораблем. Десять минут истекли, а они все еще шли и шли к сердцу звездолета.
Рэндолф, как всегда, не терял важного вида – он продолжал путь с высоко поднятой головой. Но от захлестнувшей профессора ярости его морщинистое лицо стало мрачным и злым. Что касается Питера Хаулэнда, он чувствовал, как в нем снова зашевелился страх. А в голове была полная неразбериха – мысленно он даже соглашался на то, чтобы их действительно заперли в камерах: может, таким образом раз и навсегда разрешатся все сомнения, измучившие его?
Хаффнер же после этой первой неудачи выглядел сломленным, разбитым и несчастным. Он опустил голову так низко, что подбородком уперся себе в грудь.
Наконец, коридор закончился, и вся группа попала в маленький зал ожидания. Они молча направились к окрашенной белой краской двери, над которой была прикреплена табличка с надписью: «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД. ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКИПАЖА». В зале перед белой дверью сидели или лениво бродили несколько пассажиров, очевидно, ожидавших результатов лотереи, которые они услышат из громкоговорителей, пожалуй, отчетливее, чем шумное собрание сотен людей непосредственно в большом салоне. Никто не обратил внимания на вошедших.
Но Хаулэнд оглядел расположившихся здесь пассажиров, в голове мелькнула мысль: а не попытаться ли попросить защиты у этих людей? И тут же отверг свою идею.
Варнер открыл дверь и начал пропускать всех вперед себя. Хаулэнд, проходя мимо него, бросил:
– Это вы, Варнер, спрятались в моей каюте и ударили меня по голове?
Варнер расплылся в улыбке:
– Несомненно.
– Ну так в следующий раз я не растеряюсь и вы получите удар не хуже.
– Я бы не советовал вам этого делать. А теперь входите.
Коридор, куда они вошли, выглядел совсем иначе, чем тот, который привел их в маленький зал с неожиданными пассажирами. Освещение стало намного слабее, а ковер – менее богатым. Стены были просто гладко выкрашены, без всякой отделки и украшений. Через арочное перекрытие этот широкий магистральный коридор служебного отсека корабля вел к рубке.
Группа арестованных продолжала движение, ясно сознавая опасность своего положения, тем более, что Азерстоун опять вытащил оружие.
Они как раз проходили под аркой, когда дверь позади снова открылась.
Хаулэнд не побоялся оглянуться назад, несмотря на то, что Азерстоун вертелся совсем рядом. Через дверь, над которой висела запрещавшая входить посторонним табличка, двигался отряд пассажиров, примеченных Питером в маленьком зале.
Но, подобно тому, как сильно изменился внешний вид коридора, точно так же стали совсем другими поведение и внешность этих людей, их как будто подменили. Лица у них были решительные и непреклонные, движения – быстрые и уверенные, руки они держали в карманах. Их было около дюжины.
Азерстоун с оружием в руках шагнул им навстречу:
– Что вы здесь делаете? Пассажирам запрещено входить сюда…
Больше он ничего не успел сказать. Возглавлявший группу человек выхватил из кармана пистолет и выстрелил в грудь Азерстоуна. Офицер упал, по ковру полилась кровь. Он даже не успел воспользоваться своим оружием.
Тим Варнер пронзительно закричал и, увлекая за собой Рэндолфа, нырнул за угол арочной перегородки. Ошеломленный Хаулэнд не мог понять, что происходит. Он так резко повернулся, что столкнулся с Хаффнером, и услышал в воздухе прямо над своей головой три странных щелчка, похожих на удары громадного кнута в руках циркового дрессировщика. Хаулэнд никак не мог определить, что это за щелчки.
– Итак, ваши сообщники пришли спасать вас, не так ли? – кричал взбешенный Варнер. – Но им не удастся далеко пройти!
Он поднял крик на весь коридор, махая руками, а потом побежал к комнате управления, бросив всех – Рэндолфа, Хаффнера и Хаулэнда, державшего за руку Элен.
– Какая возмутительная ложь! – воскликнул Рэндолф.
Хаффнер рассмеялся. Он немного пришел в себя и даже высказал предположение:
– Похоже, кто‑то еще охотится за золотом! Интересно.
– Нам бы лучше найти место, куда скрыться… – Хаулэнд говорил быстро, чувствуя, как от страха у него холодеют руки, а во рту все пересыхает. И вдруг они увидели справа открытую дверь. Все четверо быстро укрылись за ней.
Хаулэнд понял, что люди, которых он принял за обычных пассажиров, не совсем обычные. Это гангстеры… разбойники… налетчики… бандиты… бунтовщики – Хаулэнд не мог точно знать, к какой категории они относили сами себя. Но кто бы они ни были, их стало больше и они бежали по коридору. Вскоре послышались громкие выстрелы из ручного оружия и леденящие душу автоматные очереди. Запахло дымом. Хаулэнд осторожно выглянул из двери.
По коридору полз человек, его лицо заливала кровь, а правая нога была покалечена и беспомощно волочилась по полу. Повсюду метались стремительные фигуры людей, не перестававших стрелять.
Хаулэнд успел насчитать еще двадцать мужчин и женщин – из числа фальшивых пассажиров, – быстро проникших через открытую служебную дверь, которую они потом закрыли. Их действия, казалось, были отрепетированы заранее. Четверо мужчин с автоматами остались возле двери. Остальные пробежали вперед по коридору. Темноволосая девушка с круглым, полным сострадания лицом опустилась на колени перед раненым, расстегнула свою сумку и начала оказывать ему первую помощь.
– Я не знаю, кто эти люди, – сказал Хаулэнд, слегка повернувшись к остальным, – но они организованы.
– И их очень много, – добавил Рэндолф, выглядывавший в дверь пониже Питера. – Такое могло произойти и с нами – кровавое сражение на борту звездолета против банды, пытающейся всех перебить и украсть золото – как это грубо!
– Как раз то, что предлагал Теренс Мэллоу, – напомнил Хаулэнд.
Вскоре стрельба прекратилась, и через несколько секунд две девушки и парень настежь распахнули дверь – они нацелили свое оружие прямо на троих мужчин. Испугавшись, Элен схватила Хаулэнда за руку.
– Выходите! Шагайте быстрее, шевелитесь!
Четверо ученых, подгоняемые вооруженными людьми, быстро прошли по коридору и были почти вброшены в ярко освещенную, просторную рубку корабля. Им приказали стоять тихо.
Тело Азерстоуна куда‑то унесли. Люди в гражданской одежде оказывали помощь раненым – своим и членам экипажа одинаково. Ошеломленным, перепуганным, вконец растерявшимся ученым вскоре стало казаться, что ситуация на лайнере находится под контролем. Каждый из судовой команды стоял на своем месте под караулом часового, и звездолет продолжал нормально функционировать. Неожиданно для самого себя Хаулэнд ясно почувствовал внутри какое‑то ликование, у него появилось предчувствие триумфа, его охватило пьянящее ощущение близкой победы.
– Эти люди не кажутся мне гангстерами, – сказал он.
– Мне тоже, – согласно кивнул Рэндолф.
– Вы заметили у них нарукавные повязки? – спросил Хаффнер.
– Да, – ответил Рэндолф. В нем снова заговорило обычное для него желание выглядеть эффектным, а высокомерие и самонадеянность, несмотря ни на что, не покидали его:
– Странная фантазия сопровождает человеческое общество на протяжении всей его истории. Я имею в виду привычку людей украшать себя разными знаками отличия как бы в оправдание своим неразумным действиям. Ну, на что это похоже? Мне рисунки на их повязках напоминают низку колбасок, которую рубит большой нож мясника.
Хаффнер даже захихикал.
Совсем молоденькая девушка из охраны, одетая в огромную кожаную куртку с пластмассовой молнией и черные брюки, с большой эмоциональностью, презрительно сказала Хаффнеру:
– Мы, женщины Фронта свободы, обучены сражаться рядом с мужчинами.
Вышиванием не занимаемся.
Хаулэнд почувствовал, как Элен сжала его руку. Он посмотрел на нее.
На ее лице застыл ужас, охвативший не только ее, женщину, а и всех троих мужчин. Но, помимо ужаса, лицо Элен Чейз выражало крайнее замешательство и полную растерянность – она не проронила ни единого слова с тех пор, как Варнер забрал их всех из каюты Рэндолфа.
И только сейчас она медленно проговорила:
– Фронт свободы. Терри мне рассказывал о нем. Это грабители. А картинка на их нарукавных повязках изображает цепь, перерубаемую топором.
Один из стражников‑мужчин повернулся к Элен с рассерженным видом. На его мужественном, крепком лице с темными рубцами не было и намека на то, что он видит в Элен женщину. Он резко сказал:
– Цепи рабства, разбиваемые двуглавым топором свободы. И еще мы не любим, когда нас называют грабителями.
– Ну, так в самом деле, – решил уточнить Рэндолф, как будто он участвовал в научной дискуссии. – Так кто же вы такие?
– Члены правительства Галактики – вот кто настоящие грабители. Они присвоили себе власть, которая по праву принадлежит народу Галактики. Они выдумывают и издают целые системы несправедливых законов, содержат чудовищно быстро растущие вооруженные силы. Они извратили все идеалы свободы и гуманности!
– Вы очень хорошо сказали, – обрадовался Рэндолф.
Хаулэнд знал – профессор сейчас подумал о фонде Максвелла и о той горькой пилюле, которую он сам получил от правительства.
– Так вы благородные разбойники, как древний Робин Гуд, да? – вдруг спросил Хаффнер. – Знаешь, приятель, я тоже не в восторге от правительства. Меня лишили работы, просто выбросили на помойку и обрекли на пьянство. Со мной у вас не будет никаких проблем.
Девушка из охраны почему‑то засмеялась, услышав последние слова Хаффнера.
Думая об Элен, Хаулэнд спросил:
– Что будет с нами?
– С вами? Что вы имеете в виду? Фронт свободы относится враждебно только к правительству и его прихлебателям. Людей, подобных вам, мы просто презираем, потому что вы год за годом избираете одних и тех же бесчестных правителей. Но мы не собираемся убивать вас – если это то, что вас интересует и чего вы боитесь.
Хаулэнд обнял Элен и почувствовал ее частое, прерывистое дыхание.
Волна нежности к ней снова охватила Питера, он теперь твердо знал, что любит Элен. И если кто‑нибудь попробует причинить ей зло, он будет беспощаден и убьет обидчика. Пришедшая в голову мысль не показалась Хаулэнду странной и несовместимой с его званием доктора наук.
В это время появились трое мужчин, двигавшихся, как тени, – быстро и бесшумно. Один из них держал оружие, нацеленное на спину другого, а третий шел с таким видом, как будто он только что покорил всю Галактику.
Заговорил третий.
– Этот человек по имени Варнер, – сказал он, показывая на пленника, лицо которого было мертвенно‑бледным от ощущения приставленного к его спине оружия, – говорит, что он чуть не запер всех вас четверых в камерах.
За что?
Отвечал ему, конечно, Рэндолф:
– Мы не знаем. Как мы предполагаем, он или допустил ошибку, или сошел с ума. Скорее всего, он просто ошибся. Вы – те люди, которых он искал.
Глядя на Варнера, Хаулэнд почувствовал некоторую жалость к нему, несмотря на то, что тот так жестоко поступил с ними, прикрываясь внешним дружелюбием. Но все же это был живой человек.
– Может быть. Он мерзкий флотский шпион. Но мы не убиваем, если в том нет необходимости. Что касается вас, то вам придется подождать здесь, пока не появится наш корабль.
– А как насчет пассажиров? – спросил Хаффнер. – Они, наверное, хотели бы знать, что происходит…
Собеседник ученых засмеялся. У него были хорошие зубы, энергичный рот, нос строгой формы и узкие горящие глаза. Одет он был в серый пиджачный костюм, на ремне, обвивавшем талию, висело оружие. Он ответил Хаффнеру:
– Пассажиры ничего не знают. Им вообще не до того! Они, как безмозглые бараны, собрались вокруг динамиков и в большом салоне и, затаив дыхание, ждут результатов мелочной игры. А настоящая игра здесь – здесь происходит большая игра.
Рэндолф, улыбнувшись, сказал:
– Вы замечательно говорите.
– Не могли бы вы сказать мне, мистер… – снова заволновался Хаулэнд.
– Можете называть меня Марко. Это не настоящее мое имя, но все знают меня как Марко.
– Не станете же вы отрицать, что ваши люди тоже купили лотерейные билеты?
– Конечно, нет. Мы это сделали, чтобы выглядеть, как все беззаботные туристы.
Стелла, должно быть, сейчас подходит к микрофону в большом зале.
Громкоговорители были включены на всем пространстве звездолета, кроме рубки управления. Здесь находился капитанский мостик, это место считалось святая святых на корабле. Хаулэнд, волнуясь, сказал:
– Мистер Марко, у нас с вами нет претензий друг к другу – не разрешите ли послушать, как будет проходить большая лотерея?
Марко фыркнул, выражая презрение к таким ничтожным интересам. А потом сказал:
– Аларик, включи трансляцию из парадного зала. Мне надо знать, что делает там капитан и заняли ли свои места блеющие бараны.
Один из стражников бросился выполнять приказание. Динамик, установленный в стене далеко от главных приборов управления кораблем, ожил.
– Я бы хотел находиться там, – сказал Хаффнер, – и видеть лица тех, кто будет выигрывать.
Хаулэнду вместо громкого треска, доносившегося из динамика, слышалась песня, где были такие слова: «Из всех звезд Галактики она – единственная для меня». Ему казалось, что все вокруг тоже слышат музыку и пение.
– А теперь я с удовольствием представляю молодую леди, которая будет объявлять счастливых обладателей…
Голос капитана грубо оборвал такую сладкую для Хаулэнда мелодию и спустил его, как говорят на Земле, с небес, но не на грешную Землю, а на корабль, продолжавший мчаться к другим планетам. Капитан, наверное, сейчас стоит там и, как дурак, смотрит на всех с сияющей улыбкой, даже не подозревая, что он пойман Стеллой в ловушку и больше не будет командовать своим звездолетом. Ну, а пока капитан продолжал:
– Дамы и господа, миссис Стелла Рэмзи!
Послышались аплодисменты, но быстро стихли. А здесь, в рубке, в этот момент многие повернули головы к Хаулэнду, и он поймал не один любопытный взгляд на желтый листок, который Питер постарался быстро спрятать назад в свой карман.
– Похоже, у вас обоих была одна и та же цель, – сказал Рэндолф, как бы заигрывая. – Варнер пытался арестовать нас, а вы, мистер Марко, напали на нас, причем оба перед началом грандиозной лотереи. Интересно.
– Благодарю вас, дамы и господа, – голос Стеллы звучал совершенно спокойно и сдержанно. – Я считаю большой честью для себя находиться здесь сегодня вечером и очень волнуюсь. Уверена, что и вы все сильно взволнованы и заинтригованы. Все прекрасно – замечательное путешествие среди звезд с превосходным капитаном да еще в придачу возможность выиграть очень большую сумму денег…
Смех, аплодисменты.
– Я сейчас перемешаю содержимое этого ящика у вас на глазах, – в эфир прорвался еще один голос – это был голос корабельного казначея.
В тишине, воцарившейся в рубке, послышались громкие звуки, похожие на щелчки трещотки. Через некоторое время казначей сказал:
– А теперь, миссис Рэмзи, – все в ваше распоряжение!
Барабан продолжал вращаться, и все население лайнера затаило дыхание.
Рэндолф улыбнулся. Он – а также и Хаулэнд и Хаффнер – знали, что притаившиеся по всему лайнеру звуковые вирусы ждут сигнала и скоро начнут работать на них.
Азарт овладел душами пассажиров, все застыли почти в одной и той же позе, оцепенев от волнения и забыв обо всем на свете, даже о том, что они летят на межзвездном корабле, выполняющем долгий туристический рейс.
Каждый на борту «Посейдона» будет оставаться в этом напряженном, почти неподвижном состоянии, пока Стелла не вытащит счастливый номер. Хаулэнд с удовлетворением подумал, что таким образом каждый пассажир прекрасно подготовил себя к тому, что должно произойти дальше.
Между тем напряжение достигло наивысшего предела. Обстановка всеобщего волнения, мощно овладевшего находившимися вокруг людьми, подействовала даже на Марко, несмотря на его презрительное отношение к лотерее и ее участникам. Из динамика вдруг раздались звуки редких, непродолжительных хлопков. А затем Стелла четко сказала:
– Я объявлю обладателя счастливого номера с помощью этого маленького серебряного свистка…
И тотчас же там, в среде беззаботных, веселых путешественников, и здесь, в атмосфере опасной для ученых стычки с вооруженными людьми послышался негромкий, но выразительный, пронизывающий звук. Его нельзя было не услышать. Хаулэнд почувствовал колющую боль в ушах. Стелла продолжала дуть в свисток – в тот самый совершенно особый свисток, созданный Хаффнером и им, Питером Хаулэндом.
Марко застыл с угрюмым, презрительным выражением на лице, одна его рука спокойно лежала на рукояти оружия. Варнер стоял недвижимо – с тревожным, полным страха за свою жизнь видом. Человек, все время державший Варнера на мушке, так и остался с поднятым оружием и был неподвижен как скала. Элен, рука которой мягко выскользнула из руки Хаулэнда, замерла с немного недоумевающим взглядом, обращенным к нему. Питер нежно взял ее за руку. Все конвоиры продолжали смотреть на своего командира, как бы ожидая от него дальнейших приказов.
Рэндолф сразу же оживился и весело заговорил:
– Хорошо, очень хорошо! Как раз вовремя. Теперь надо проследить, чтобы эти несчастные пираты не пострадали от своего собственного оружия и режущего снаряжения.
– Рэмзи и Ларсен скоро будут здесь, – сказал Хаулэнд.
– Прекрасно. Так, минуточку… – Рэндолф посмотрел на свои часы, а Питер и Вилли – на свои. – Сейчас двадцать один час, четыре с половиной минуты. Сверьте!
– Сверили, – вместе ответили Хаффнер и Хаулэнд.
– Питер, ты иди встречать наших людей, скажи им точное время. Вилли, ты пойдешь со мной. Мы должны обезопасить весь этот стреляющий хлам.
Когда они ушли, Хаулэнд задержался и посмотрел на Элен. Выражение недоумения не покинуло ее лица, глаза были грустные, а брови нахмурены. Но ужаса в лице Элен Питер уже не видел. Он вздохнул и, стараясь не задеть окаменевшие фигуры людей, пошел к служебной двери, чтобы встретить Рэмзи и Ларсена.
Они шли очень аккуратно и осторожно. Ларсен сказал:
– Здорово похожи на привидения. И все отлично заморожены.
– Да, – отозвался Рэмзи. – Стелла хорошо справилась с заданием.
– Это все дружище аудиовирус, – Хаулэнд вдруг почувствовал полное облегчение и свободу, сковывавший его страх отступил. – Операция прошла очень удачно. Миллионы маленьких вирусов ждали ультразвукового сигнала из свистка Стеллы. А затем…
– Затем – полный корабль застывших, безмолвных, неподвижных людей, закончил за Хаулэнда Рэмзи. – Это величайшее изобретение всех времен.
И тут они заметили свидетельства недавнего сражения.
– Что здесь происходило?
– Кое‑кто еще задумал сделать то же самое, что мы. Они называют себя бойцами Фронта свободы. Но известны, как грабители. Пытались овладеть кораблем в том варианте, который предлагал нам Мэллоу.
– Ну, что ж, каждый делает, что может, – сказал Рэмзи, входя в рубку.
Все трое бережно обходили сидевших и стоявших людей, пребывавших в состоянии полного покоя. С таким непривычным зрелищем трудно было свыкнуться.
– Где проф?
– Они с Хаффнером занимаются оружием этих людей. А вам надо быстрее приступить к управлению звездолетом. Скоро и Мэллоу будет здесь.
Хаулэнд снова подумал о том, что все происходящее гнусно и преступно, эта мысль дошла до самого его сердца и вызвала в нем боль. Обращаясь к Рэмзи и Ларсену, он сказал:
– Ровно двадцать четыре часа вирусы будут держать всех в параличе. На нас они не действуют, потому что мы привиты. Нам надо постараться не упустить время.
– Не беспокойся, Питер, – вернулся Рэндолф, он вытирал руки куском какой‑то тряпки и улыбался. – Все идет прекрасно.
Ларсен занял место у коммуникационных приборов. Корабельный офицер по связи стоял рядом, как деревянный, под дулом оружия пирата, который замер в слегка согнутом положении, вероятно, приготовившись сесть. Хаулэнд знал, что все останутся в тех позах, в которых застыли, настигнутые вирусами. А потом легко выйдут из этого состояния и будут продолжать двигаться, говорить и видеть все вокруг, совершенно не подозревая, что они находились в глубоком оцепенении в течение целых земных суток.
Рэмзи с сосредоточенным выражением на лице приступил к работе с приборами управления, вкладывая в это трудное дело все свое мастерство и богатый опыт, приобретенный им за время службы в космическом военном флоте. Рэмзи прекрасно осознавал, что на нем лежит ответственность за жизни трех тысяч людей. Хаулэнд молил Бога, чтобы нервы не подвели Рэмзи, если он вдруг вспомнит о своей Стелле.
Оторвавшись на секунду от радиоаппаратуры, Ларсен посмотрел на всех и радостно сказал:
– Порядок! К нам приближается корабль. Молодец Терри – правильно рассчитал время. Его корабль, должно быть, сейчас находится в одном детекторном радиусе действия с «Посейдоном». Терри никогда не подводит!
Ларсен увеличил громкость радиоприемника.
Попав на принимающую волну «Посейдона», голос извне начал громко и авторитетно говорить:
– Хорошо управляете! Мы скоро будем рядом с вами. Повернитесь к нам главным стыковочным узлом. Оружие у нас наготове, на всякий случай, Марко.
Мы сейчас не должны допустить ни единой ошибки.

Глава 11

Марко! Это имя прогремело в рубке «Посейдона», как гром с ясного неба. Хаулэнд посмотрел на Рэндолфа. Маленький профессор медленно поднял руку, крепко сжав пальцы в кулак. А потом резко опустил ее вниз.
– Опять они, эти бандиты, – отключив связь, сказал Ларсен и взглянул на Рэндолфа. – Что им говорить, проф?
Хаффнер неожиданно засмеялся:
– Пусть идут к нам на борт. Как только они появятся, мы снова дунем в Стеллин свисток!
– Не вижу ничего хорошего, Вилли… – начал возражать Хаулэнд с раздражением.
Рэндолф энергично поддержал Хаулэнда:
– Ты сам не знаешь, что говоришь, Вилли. Если эти борцы за свободу увидят здесь повсюду замерших людей – что они тогда подумают? И потом они не смогут войти через стыковочный тамбур все вместе, а будут идти по одному. И, наконец, они оставят часть людей на борту своего корабля.
Улыбка с лица Хаффнера тут же исчезла:
– Что же нам тогда делать? Позволить им свободно здесь разгуливать? И забрать все? Увидеть…
Профессор Рэндолф направился к Сэмми Ларсену и, подойдя к нему, решительно сказал:
– Дай мне микрофон. Соедини меня с кораблем их Фронта свободы.
Ларсен выполнил то, что ему приказали. Все в рубке затихли в напряженном ожидании.
Вскоре снова загремел тот же самый густой, уверенный, ненавистный голос:
– Поторапливайтесь, Марко. Мы уже почти рядом с вами. Включи видеокамеру и дай взглянуть на нашу победу.
Рэндолф быстро замахал рукой, чтобы Ларсен этого не делал, но Сэмми и не думал включать экраны. Профессор взял ручной микрофон и, как будто он выступал на послеобеденном семинаре у себя на факультете, спокойно сказал:
– Говорит звездолет «Посейдон». Эй, вы там, бандиты, слушайте сюда.
Вам лучше всего поскорее убраться. Всякая попытка вооруженного наскока с вашей стороны бессмысленна. Быстрее уносите ноги! Сюда приближается космический военный крейсер. Да, и еще – вашего человека Марко мы убаюкали, и он теперь крепко спит.
Хаулэнд не мог сдержать восхищения от старого профа. Его маленькая речь содержала такое количество вульгарных слов, что нельзя было даже заподозрить в говорившем известного профессора. Теперь надо ждать реакции с пиратского корабля.
Такой наглый поначалу, а теперь унылый голос снаружи сказал еще что‑то, но совершенно невнятно и неуверенно, а потом исчез совсем. Питер представил себе, как тот незнакомый человек, получив от Марко радостное сообщение, мчался сюда через космические пространства на крыльях ликования – а здесь его встретило известие о несчастье. Неудача Фронта свободы не вызвала в Хаулэнде большой радости. Когда одни люди выигрывают, другие в это же время что‑то теряют.
Рэндолф держался великолепно и, как всегда, все руководство взял в свои руки. Ни единого колебания, ни единого проявления слабости или неуверенности не было в его действиях и распоряжениях.
Когда разбойничий корабль удалился и, делая полные обороты, скрылся в просторах Вселенной, на «Посейдоне» все вздохнули с облегчением – все, кроме Рэндолфа.
– Постарайся срочно связаться с Теренсом, – быстро говорил он Ларсену. – Это дьявольское отродье в образе грабителя думает, что он способен справиться с военным крейсером. Он, наверное, полон решимости сражаться и готов умереть, но не сдаваться. Я не могу допустить, чтобы его дурацкая напускная храбрость помешала нашим планам.
– Слушаюсь, проф, – сказал Ларсен.
Маленькая фигура профессора Рэндолфа излучала уверенность, как никогда раньше. Он быстро и доходчиво отдавал точные, взвешенные приказания, заражая своим энтузиазмом всех остальных партнеров, или сообщников, как называл в душе всю их компанию Хаулэнд.
Но даже в Хаулэнда проникали живые искорки надежды из большого костра оптимизма, который ни на минуту не затухал в Рэндолфе.
– У меня никогда не было склонности лгать, – решил оправдаться профессор. – Но я считаю, что метод преувеличения, используемый в науке, применим и в нашем деле. Другими словами…
– Другими словами, профессор, – прервал его Вилли Хаффнер, улыбаясь, – когда вы лжете, то лжете по‑крупному!
– Так, надеюсь, все пойдет дальше гладко, в конце концов, – Рэндолф посмотрел вокруг. – Кому‑то надо пойти к Стелле и посмотреть, как она там…
– Я пойду, – сейчас же отозвался Хаулэнд. Ему необходимо было двигаться.
На пути к Стелле Питеру все время попадались фигуры притихших, похожих на призраков людей – картина была не из приятных. Стелла сидела на сцене. Одетая в самый лучший свой наряд, она в одной руке держала свисток, а в другой – желтый листок. Молодая женщина сидела и горько плакала.
– Это был великий момент в моей жизни, – говорила Стелла в перерывах между всхлипываниями. – Все жадно следили за каждым моим жестом, ловили каждое мое слово. Я была в центре всеобщего внимания. А потом я дунула в этот противный свисток – и они… они все потеряли интерес ко мне!
И Хаулэнд от души рассмеялся. Он пересек сцену и, подойдя к Стелле, забрал у нее свисток и билет. Положив оба предмета в свой карман, Питер сказал:
– Все благодаря еще одному выдающемуся открытию в микробиологии, Стелла. Не унывай! Пассажиры вдохнули в себя вирусы, над которыми мы все поработали. Когда ты дунула в сверхзвуковой свисток, вирусы активировались и парализовали людей. Они пробудут в таком состоянии двадцать четыре часа, а потом очнутся, даже не заметив, что с ними что‑то происходило. Я сделал тебе прививку против этого эффекта, у тебя ведь не осталось шрама, помнишь, ты волновалась?
– Помню, – всхлипнула Стелла. – И не смейся надо мной. Я носилась, как сумасшедшая, стараясь все сделать так, как хотел проф – попробовал бы ты справиться с этим.
Они вместе пошли по рядам безмолвных людей в зале, устраняя все неполадки, которые могли привести к несчастному случаю.
– Не переживай, Стелла, – успокаивал ее Хаулэнд, вдруг почувствовав, что у него уже нет антипатии к этой женщине. – У тебя еще будет великий момент в жизни, как только они все придут в себя.
Когда, наконец, прибыл Мэллоу в небольшом космическом корабле, взятом напрокат на последние сбережения профессора Рэндолфа, на борту «Посейдона», возле двери кладовой с ценностями, собрались те люди, которые были в полном сознании и рассудке.
В их руках был большой набор режущих инструментов, принадлежавших пиратам, но, так же, как корабль Мэллоу, позаимствованных Рэндолфом во временное пользование, причем бесплатно. Эти люди пытались определить объем и степень трудности предстоявшей работы.
Рэмзи и Ларсен перевели управление и связь звездолета на автоматический режим и пошли к месту стыковки двух кораблей. Появились Мэллоу, Бригс, Кейн и Кванг. Рэндолф предупреждал их, чтобы они не тащили свои собственные орудия для взлома, но Мэллоу все же взял с собой то, что считал нужным. Полковник Тройсдорф шагал с гордым видом – на глазу у него, как всегда, поблескивал монокль. Когда полковник услыхал имя Тима Варнера, он преувеличенно громко засмеялся:
– Мне рассказывали о Варнере. Его считают компетентным работником.
Так, давайте приступим к делу.
У всех было одно и то же нетерпеливое, страстное, бьющее через край желание – вскрыть кладовую и вынести ее содержимое. Хаулэнд отошел в сторону и уныло наблюдал за действиями бывших космических военнослужащих.
Мэллоу был весел и многословен.
– Не стоит сильно нервничать, – говорил он своим людям. – Ведь в конце концов, все это сделали грабители, с оружием напавшие на звездолет, не так ли? А нас не было на борту, так же? Как мы могли здесь оказаться в самый разгар большой лотереи!
И он самодовольно рассмеялся. Его противный смех покоробил Хаулэнда.
Глядя на красивое, но чрезвычайно глупое и самонадеянное лицо Мэллоу, Питер вспомнил о Киркупе‑Пальцах. Будет видно!
Бывшие военные космического флота были прекрасно знакомы с режущим пиратским снаряжением. Вскоре пришла очередь включиться в дело полковнику Тройсдорфу. Он знал все о комнатах‑сейфах на борту космических кораблей во время службы на флоте в обязанности Тройсдорфа входила охрана кладовых с ценностями. Он с выражением превосходства на лице начал давать указания, и работа продолжалась. Мэллоу с удовлетворением улыбался.
Принеся никого не интересовавшие извинения, Хаулэнд оставил поле деятельности технических исполнителей операции и быстро пошел прочь. Он прошел через рубку лайнера, бросив жалостливый взгляд на Элен, преодолел многочисленные лестницы и эскалаторы и снова очутился в парадном зале.
Гробовая тишина смущала его. Он ходил между рядами столов и стульев и, видя окостеневших, молчавших людей, думал о том, что такая же неподвижность и безмолвность ждет всех после смерти. Состояние покоя каждого из окружавших Хаулэнда людей служило ему напоминанием, что в конечном итоге есть только одна‑единственная вещь в мире, которую можно назвать истинной, несомненной и… неизбежной. Но женщины и мужчины, замершие на двадцать четыре часа, снова оживут и никогда не узнают, что великие конспираторы забрали целые сутки из их жизней. А он, Питер Хаулэнд, знал об этом.
Он приподнял руку женщины, которую она держала в неуклюжем, изогнутом положении на спинке стула, и положил ее удобно на столе. Потом подвинул полного джентльмена поглубже в сиденье. Поднял упавшую сумку. Стелла и ее помощники, прибывшие вместе с Мэллоу, ходили по всему залу и заменяли затухшие сигареты в руках у мужчин на новые. Позаботились они и о курильщиках трубок. «Посейдон» продолжал свой путь с тремя тысячами пассажиров на борту. А команда Рэндолфа располагала двадцатью четырьмя часами, в которые она должна была обязательно уложиться и завершить всю операцию, не оставив ни единого следа.
Хаулэнд снова подумал об Элен Чейз. И о Теренсе Мэллоу. Он точно знал, что ему, Питеру Хаулэнду, предстоит сделать.
Вернувшись к кладовой, он увидел, что работа по вскрытию двери в самом разгаре. Вся бригада взломщиков дружно и самозабвенно трудилась, и это самозабвение напоминало молитвенный экстаз язычников перед их богом огня. Мэллоу курил и чертыхался. Как только появился Хаулэнд, Теренс вызывающе заговорил:
– Между прочим, тот дурак Пальцы все‑таки донес на нас. Очень жаль, что мы не нагрянули к нему до того.
– Что, черт побери, ты хочешь этим сказать, Теренс? – Рэндолф смотрел на племянника с нарастающей тревогой.
Хаулэнд почувствовал, что в воздухе опять запахло грозой, – почти осязаемая опасность исходила из прищуренных, улыбавшихся глаз Мэллоу и от грубых, свирепых лиц Даффи Бригса и Барни Кейна.
– Я спрашиваю, Теренс, черт тебя возьми, что ты имеешь в виду.
– Тебя это не касается, дядя. И вообще не мешайте моим парням работать. Все!
– Но я требую ответа! – Рэндолф подошел ближе к Теренсу и смотрел на него снизу вверх выпяченными от гнева глазами. – Говорит ли твое откровение о том, что ты таки приложил руку к убийству Киркупа?
Полковник Эрвин Тройсдорф, припавший к электронному стальному, с голубоватым блеском замку в серой бронированной двери кладовой и упорно, с испариной на лице пытавшийся найти нужный вариант, чтобы открыть сверхсекретное устройство, недовольно обернулся и сказал:
– Люди, не могли бы вы дать мне возможность спокойно работать? Ваши взломщики ничего не добьются с помощью инструментов тех бандитов. Если вы уйдете и будете ругаться где‑нибудь в другом месте, я смогу, быть может, найти секрет этого замка. Уходите! Живее!
Мэллоу взбесил тон, с которым говорил Тройсдорф. Рэндолф, более терпимый к людям, чем его племянник, поспешил сгладить острые углы:
– Вы правы, полковник. Я извиняюсь за поведение Теренса. Терри, идем со мной. Давай оставим полковника, пусть он спокойно работает.
Все отошли подальше от Тройсдорфа, предоставив ему полную свободу действий. Но напряженность не стала меньше. Рэндолф снова настаивал:
– Теперь, Теренс, ты, может быть, все же любезно объяснишь…
– С удовольствием, дядя, – Мэллоу не только вновь обрел самообладание, но стал дерзким и грубым. – Как только ценности выплывут наружу, мы погрузим их на наш маленький корабль и улетим. Но, дядя, не думаешь же ты в самом деле, что мы согласились все это сделать, чтобы потом, вернувшись на Землю, смиренно отдать деньги тебе? Неужели ты так думаешь?
Мэллоу нагло засмеялся, а за ним и Бригс, и Кейн.
– Ну, дядя, я просто удивляюсь – с твоим научным складом ума…
Такого предательского удара Рэндолф не ожидал. Он почувствовал себя ограбленным, беспомощным и очень, очень маленьким. Впервые в жизни профессор подумал о том, что причиной всех его несчастий является позорно низкий рост. Поражение казалось ему таким сокрушительным, что он впал в глубокое отчаяние. Рэндолф посмотрел вокруг и, как бы в поисках опоры, вытянул руку. Вилли Хаффнер, стоявший рядом с ним, был озадачен и зол.
– Что происходит? – требовал ответа Хаффнер. – Ты не можешь так поступить, Мэллоу…
У Вилли был такой агрессивный вид, что он походил на быка, доведенного до бешенства.
– Ты бы помолчал и не вмешивался, – сказал Мэллоу. – От этих чересчур умных ученых меня уже тошнит.
Рэндолф, хватаясь за последнюю надежду, попытался напомнить племяннику о своем господствующем положении:
– Я был бы очень благодарен тебе, Теренс, если бы ты оставил свои шутки при себе. Мне совсем не смешно.
В душе у профессора все трепетало, но он продолжал держаться и говорить, как всегда, резко и едко:
– Ты вообще перестаешь меня радовать в последнее время, Теренс.
Извини за то, что я скажу, но по всему видно, что моей сестре не повезло не только с мужем, но и с сыном…
Лицо Мэллоу передернулось от ярости. Он двинулся к Рэндолфу с зажатым в руке револьвером, готовым выстрелить в любую секунду. Не было никакого сомнения, что Теренс собирался убить профессора.
– Остановись, Терри!
Громкий окрик сбил Мэллоу, он с удивлением обернулся. К нему подходил Чарльз Сергеевич Кванг – его всегда спокойное лицо сейчас было очень встревоженным.
– Ну, какого дьявола тебе нужно, Чарли?
– Я не знал, что в наших планах произошли изменения. И не сказал бы, что они мне нравятся. Профессор Рэндолф согласовал с нами все свои планы ты не должен так поступать с ним…
– Не стой у меня на дороге, Чарли. Я – хозяин, запомни это.
Мэллоу говорил уравновешенно и спокойно. Но Рэндолф слышал в его словах столько страшной злобы, что ясно понял – к сожалению, слишком поздно, – как он ошибся в своем племяннике.
– Но ты не можешь… – снова заговорил Кванг, но его перебил Барни Кейн.
Он приставил дуло своего оружия прямо к его спине и сказал:
– Заткнись, парень. Командует здесь Мэллоу, ты же слышал.
– Я никогда не любил насилия, – смело продолжал Кванг. – Рэндолф вытащил нас из нищеты, дал нам надежду на лучшую жизнь, а вы готовы сейчас наброситься на него. Я ожидал…
– Благодарности? – с насмешкой спросил Мэллоу. – Разве кто‑нибудь хранит долго благодарность тому, кто подал ему руку, чтобы помочь подняться из лужи?
– Дьявольски убогая философия! – взорвался Кванг.
Мэллоу щелкнул пальцами перед носом Кванга:
– Если ты не хочешь участвовать в деле, Чарли, ты лишаешь себя громадного куска добычи. А нам достанется больше.
– Ты пожалеешь обо всем, что сейчас делаешь, – закричал Рэндолф.
Окончательно раскусив племянника, он страшно ругал себя за то, что так глупо доверился Теренсу.
– Намекаешь, что сообщишь в полицию? – Мэллоу рассмеялся. – Только не ты. Послушай, кто это все организовал? Кто разработал план с самого начала? Кто, арестованный Варнером, находится под подозрением прямо сейчас? Так вот – профессор Чезлин Рэндолф, вот кто. Скажешь хоть одно слово и будешь сидеть за решеткой всю жизнь.
Мэллоу ходил взад и вперед и, наблюдая за фигурой Тройсдорфа, склоненной над поблескивавшим голубым цветом замком, сильно радовался:
– Вот удача! Ни одна душа вокруг, никто на звездолете не узнает о пропавших ценностях, пока корабль не достигнет планеты. Прекрасно, просто прекрасно!
Хаулэнд все это время молчал, мысленно возвращаясь к Элен Чейз, стоявшей там, как прекрасная, будто выточенная статуя. Питер Хаулэнд не ошибся в своих предчувствиях – обстановка накалялась с каждой минутой. Все его подозрения насчет Мэллоу оправдывались. И Хаулэнда охватывал ужас при мысли о том, что он ничего уже не сможет сделать, так как Мэллоу начал играть в открытую раньше, чем предполагал Питер, не успевший морально подготовить себя к борьбе с племянником профессора.
Чарли Кванг стал рядом с Вилли Хаффнером и начал вытирать пот со лба.
Хаулэнд почувствовал симпатию к стройному астронавигатору. Как финансовый аферист, получавший деньги посредством внушения жертве доверия, Кванг, конечно, нарушал закон, но все хорошо знали, что обманывал он только мошенников. И к тому же не терпел никаких насильственных действий. Его можно считать союзником, подумал Питер.
Хаулэнд вернулся на видное место, держа одну руку в кармане. Мэллоу сразу же резко повернулся, скрипнув своими каблуками, и злобно уставился на него:
– А‑а! Доктор с мягким сердцем! Я так и не знаю, как тебе удалось выскользнуть из ловушки, которую мы расставили для тебя с Киркупом, но считай, что с тобой покончено, Хаулэнд.
Хаффнер начал что‑то говорить, но Мэллоу грубо перебил его:
– Замолкни, ты, старый пьяница! Или я продырявлю тебя пулей, чтобы выпустить из тебя виски.
Хаулэнд не проявлял никакой реакции, и это удивляло Мэллоу.
Заговорившего было Рэндолфа Теренс совсем не стал слушать и тоном, не терпящим возражений, сказал ему:
– Присоединяйся ко всем остальным, дядя, и молчи. Напрасно теряем время. Мне надо быть как можно дальше отсюда еще до того, как замороженные придурки очнутся.
– Послушай, Мэллоу, – так решительно, как только мог, сказал Хаулэнд, продолжая держать руку в кармане. – Ты намерен, как мы поняли, присвоить себе все деньги из кладовой, заплатив только своим людям за их работу. Ты решил лишить профессора возможности продолжить исследования на Поучалин‑9 с целью создания на ней жизни.
От страха на лбу Хаулэнда появилась испарина, а во рту все пересохло.
Но он продолжал:
– Мы же хотим отобрать эти деньги у запутавшегося в коррупции правительства, которое не интересуют великие цели и которое ничего не желает делать для блага науки и для общего блага человечества.
Мэллоу презрительно засмеялся, посчитав, видимо, слова Хаулэнда слишком напыщенными:
– Благо – что ты подразумеваешь под словом благо? Возможно, жизнь, которую вы хотите создать, обернется каким‑нибудь прожорливым монстром, поедающим людей. Что тогда?
– Такой опасности нет и не может быть, – резко сказал Рэндолф. Только несведущий человек может вообразить такое. А что касается членов правительства, они, действительно, все погрязли в коррупции. Отняв у нас фонд Максвелла, они используют его в целях создания супероружия для космического флота, тратят впустую на вооружение, хотя нет никакого реального врага. А, кроме того, львиная доля денег идет на взятки и…
– Да, именно так и поступили с фондом Максвелла в этом году, – сказал Питер. – Ну, ладно…
– Заткнись, Хаулэнд, – зло закричал Мэллоу.
– Мы хотели использовать деньги для полезного дела, для высоких целей, Мэллоу. А ты просто обыкновенный вор! Если бы мы обнаружили, что у нас остались лишние деньги, мы бы вернули их назад – но ты такого никогда не сделаешь, нет, никогда! Ты думаешь только о своем собственном благополучии, и богатство тебе нужно для твоих грязных дел…
Мэллоу решительно вскинул оружие. Лицо его было бледным и не предвещало ничего хорошего – это было лицо убийцы.
Дуло револьвера нацелилось на Хаулэнда, а палец Мэллоу лег на спусковой крючок.

Глава 12

Питер Хаулэнд в ужасе прижал свою руку ко рту. Мэллоу еще ближе придвинул оружие к жертве, как бы помогая пуле быстрее достичь цели.
До слуха каждого донесся негромкий, но властный и внятный звук, параллельно несущий ультразвуковой сигнал, который не могло услышать человеческое ухо. Этот особый сигнал моментально активировал миллионы аудиовирусов. Мэллоу, Кейн и Бригс тут же застыли, превращенные натренированными вирусами в неподвижные, безмолвные статуи. Вместе с Мэллоу, Бригсом и Кейном замерли еще несколько человек.
Хаулэнд отнял руку от своих губ – в его пальцах сверкнул серебряный свисток.
Вилли Хаффнер глянул на Питера и с величайшим восхищением воскликнул:
– Ну и хитрый же ты, дьявол!
Рэндолф тоже выразил Хаулэнду бурный восторг. Хаулэнд попытался улыбнуться, но улыбки не получилось. Только сам Питер знал, как нелегко далась ему эта победа, а до окончательного триумфа совсем не так близко.
Он отошел немного в сторону, сел, положил голову на холодную поверхность стола и начал постепенно приходить в себя.
В этот момент – после сильного напряжения всех душевных и физических сил, после страшной умственной нагрузки, когда в голову все время приходили всякие ужасные предположения и сомнения, – выпрямился во весь рост полковник Тройсдорф. Он педантично потер руки и снова склонился к замку, согнув свою уставшую поясницу. Возле синевато‑стального электронного замка загорелась кнопка желтого цвета. Полковник, затаив дыхание, нажал на эту похожую на янтарь кнопку. И тотчас же механизм замка начал вращаться, издавая еле слышное шипение. Когда вращение прекратилось, послышался резкий металлический стук тумблеров – и дверь кладовой стала медленно открываться.
Было совершенно ясно, что Тройсдорф не слышал ничего из происходившего у него за спиной все то время, пока он работал.
Рэндолф, Хаффнер, Рэмзи и все остальные, как по команде, двинулись вперед, будто околдованные зрелищем медленно отворяющейся двери. Была забыта смертельная опасность, грозившая им буквально несколько мгновений назад, были забыты окаменевшие люди с оружием в руках – с оружием, которое перестало быть страшным.
Рэндолф первым вошел в кладовую. Никто из парней не выразил ни малейшего недовольства профессором, все считали, что он имеет право на первенство.
Хаулэнд заставил себя подняться. Ноги его перестали дрожать, головная боль отступила. Встав, он медленно побрел к остальным. Когда все вошли в кладовую с ценностями, никому не хотелось говорить. Казалось, что своды огромного сейфа поглотят звуки голосов и приглушат душевное возбуждение, которое кипело в каждом из них, поэтому они стояли в полной тишине и, удовлетворенные и очарованные, не отрывали глаз от колоссального богатства, зная, что все это принадлежит им.
В одной части кладовой от пола до самого потолка были установлены голубоватые стальные лотки и ящики, наполненные слитками золота.
Объемистые пачки банкнот, все аккуратно запечатанные, были сложены в упаковки по двести пачек в каждой, затем в тюки по сто упаковок и, наконец, в огромные железобетонные клети, вмещавшие двадцать пять тюков каждая. Эти громадные ящики, упакованные деньгами, стояли один на другом и заполняли все остальное пространство кладовой.
– После Санта‑Крус‑2 звездолет летит на Эмир‑Бей‑9 непривлекательную пограничную планету, с которой военно‑космический флот как раз и развозит деньги, но уже на своих собственных кораблях. Здесь ценностей больше, чем тратится на Земле за целый год…
– Ничего себе! – Рэмзи своим неожиданным криком перебил Рэндолфа.
Ларсен стукнул Рэмзи по спине, чтобы тот не вопил. Хаффнер схватил руку Рэндолфа и начал качать ее то вверх, то вниз. Некоторые от избытка чувств стали прыгать и смеяться. Помещение кладовой наполнилось смехом и шутками, у всех было радостное ощущение успеха. Кто‑то из парней запустил руку в открытый ящик и начал подбрасывать деньги вверх. Извиваясь и сворачиваясь, они падали вниз, как опускающаяся с небес стая голубей.
– Летят как возвращающаяся надежда, – сказал сам себе Хаулэнд.
Рэндолф даже не пытался утихомирить разбушевавшуюся компанию. Его маленькое лицо сияло, а по‑лягушачьи выпуклые глаза светились счастьем.
– Мы все сделали, – повторял он снова и снова.
Через некоторое время Хаулэнду все же удалось вклиниться в этот фейерверк веселья с отрезвляющим словом:
– Мэллоу не может вести корабль в обратный путь. Кто же поведет?
Шагнув вперед, откликнулся Кванг:
– У вас, конечно, нет никакой уверенности, что мне можно доверять и насколько. Но разрешите мне управлять кораблем.
Смуглое улыбающееся лицо Чарли было спокойным и уверенным. Рэндолф ничего не сказал, но кивнул головой, как бы приняв решение. Рэмзи, теребя рукой свое ухо, отважился высказать свое мнение:
– Всем понятно, проф, что, после того, как ваш собственный племянник повел себя таким образом, вы не захотите доверять никому. Но…
– Но я должен кому‑то доверять, не так ли? И быть уверенным, что деньги будут надежно доставлены и правильно использованы. Полковник!
Тройсдорф с презрительным выражением на лице рассматривал неподвижных людей с оружием. Оклик Рэндолфа прервал его занятие. Он подошел и спокойно начал говорить:
– Кванг и я можем доставить корабль назад в целости и сохранности. А если вы отправите с нами еще и Рэмзи, то будете сверхзастрахованы. Мне никогда не был по душе молодой Мэллоу. Подумайте над тем, что за ним и его друзьями надо будет следить в обратном полете на Землю.
– Профессор и Питер не могут уехать, не могу и я, – сказал Хаффнер. Мы должны быть здесь, в рубке, на глазах у Варнера. Когда он очнется, то первым делом заинтересуется, куда мы вдруг исчезли, – если мы сейчас покинем звездолет.
Потом Вилли медленно повернулся к Рэндолфу:
– Я чувствую, что теперь можно доверять Рэмзи и всем остальным. Если они сделают какую‑нибудь глупость, я уверен, они будут раскаиваться в этом всю жизнь.
– Здесь хватит денег, чтобы довести до конца необходимые эксперименты и расплатиться сполна со всеми, кто помогал нам. Возможно, еще что‑то и останется, тогда мы вернем лишнее, – Рэндолф игриво стукнул ногой один из ящиков с пятьюстами тысячами пачек. – Тебе лучше отправиться с ними, Рэмзи. Может так случиться, что понадобится твоя помощь в полете. Стелла сумеет себя защитить здесь без тебя.
– Да, она сумеет, – нерешительно сказал Рэмзи. – Капитан…
– Я думаю, теперь у вас со Стеллой все пойдет к лучшему, – заговорил Хаулэнд, вкладывая в свои слова как можно больше авторитетности. – В сущности, она хорошая. Просто вам двоим было необходимо свежее дыхание.
– И вот теперь вы получили его, – добавил Рэндолф и повернулся к команде. – Так. Давайте все это перемещать на наш корабль. Быстро!
Перегрузка ящиков с ценностями заняла немало времени. Все до одного принимали участие в работе, даже Стелла. Они нашли электрические тележки, которые очень помогли им, а в конце еще и рассмешили – тележка с последним грузом, двигаясь к их маленькому кораблю, толкнула по пути пустую тележку, и та отправилась в кладовую за очередной порцией денег, которых там уже не было. Потом они собрали свои так и не пригодившиеся инструменты, предназначавшиеся для взлома, и перетащили на корабль. Мэллоу, Кейн, Бригс и несколько других буянов, опрысканные Хаулэндом безвредной дистиллированной водой, были перенесены на борт улетавшего на Землю корабля в той позе, в которой их «заморозили» вирусы. Рэмзи забрал свои вещи и попрощался со Стеллой. Когда они расставались, вокруг них никого не было, и Питер Хаулэнд радовался за них.
Тройсдорф завершал всю операцию, снова надев перчатки. Галантный полковник все проверил, окинул холодным, оценивающим взглядом опустошенную кладовую, осмотрел замок и с немалыми усилиями захлопнул тяжеловесную дверь. Затем он повращал электронное устройство замка – и светившаяся желтая кнопка погасла.
– Снова крепко закрыто, – сказал он с удовлетворением. – Пусть теперь ваши грабители начинают взламывать дверь, желаю им большой удачи!
Хаулэнд усмехнулся – полковник, оказывается, еще и юморист, ко всему прочему.
На звездолете видели удалявшийся от них корабль в течение трех часов.
Оставшиеся на «Посейдоне» немного поспали по очереди, мужчины побрились и заняли места, в которых они были, когда Стелла подула в свой свисток.
Теперь у нее был точно такой же серебряный свисток, но с обыкновенным, безобидным звуком.
– Послушайте, профессор, – сказал Хаулэнд, вернувшись назад в безмолвную рубку из своей каюты. – Теперь, когда почти все улажено – вот только Ларсен заканчивает монтаж магнитофонных записей в вахтенном журнале, – мне кажется, мы должны принять меры к тому, чтобы помочь настоящему экипажу овладеть «Посейдоном».
– Что ты предлагаешь?
– Надо смочить заряды в оружии грабителей и таким образом обезоружить их.
Рэндолф принял предложение Хаулэнда с энтузиазмом:
– Хорошая идея, Питер!
И все приступили к практическому воплощению этой идеи. Все было выполнено аккуратно и методично, и теперь борцы за свободу держали в руках оружие, которое способно будет сделать только один выстрел, а потом станет бесполезным.
Когда Хаулэнд шел из своей каюты в рубку, он по пути заглянул в одну из боковых комнат и увидел распростертое на полу тело Азерстоуна. Оружие так и осталось при нем. Действуя под влиянием внезапного порыва, Хаулэнд взял револьвер Азерстоуна и спрятал его в карман своих брюк. Карман сразу стал тяжелым, но наружу револьвер не выпячивался.
– Что‑то еще, Питер?
– Да, – Хаулэнд даже облизнул губы. – Стелла только что вытащила выигравший билет. Я думаю, неплохо было бы сделать так, чтобы этот номер оказался у одного из нас…
– Блестящая мысль, Питер! – воскликнул Хаффнер.
Но профессор Рэндолф воспринял очередную идею Питера как грубое нарушение чужих прав. Он яростно набросился на своих коллег:
– О чем вы оба думаете? Люди заплатили деньги, чтобы участвовать в лотерее. У всех должны быть одинаковые шансы. Если сделать то, что вы предлагаете, это будет бесчестно! Я просто удивляюсь…
Хаулэнду стало стыдно за свое дурацкое предложение.
– Вы говорили, что правительство занялось созданием супероружия на средства фонда Максвелла, что только совершенно незначительная сумма из него была отдана Элен, – Хаулэнд медленно произносил слова. – Здорово! У меня нет уважения к таким властителям. Они все бесчестны и продажны, все до единого. И я сожалею, что предложил подменить лотерейные билеты – это был бы тоже бессовестный прием.
Хаффнер где‑то нашел бутылку. Нежно держа ее в руках, он задумчиво сказал:
– Люди имеют обыкновение спрашивать меня о таком расплывчатом понятии, как совесть. Я, как ученый, считаю разговор на данную тему беспредметным – вы не найдете совесть во вскрытом человеческом мозгу, в нем нет такой составной части.
Он опрокинул бутылку и немного отпил. Шея его вдруг вытянулась, глаза заблестели и испытующе уставились на лица Рэндолфа и Хаулэнда:
– Здорово струхнули?
– Был такой момент, Вилли, – улыбнулся Рэндолф. – Поколотило меня основательно. Вы можете назвать то, что мы делаем – что мы уже сделали, о боже! – вы можете сказать, что это преступление. Но деньги пойдут на высокие цели. Весь наш спектакль, возможно, был не очень красивым, но он был праведным. Я уверен, что мы с помощью этих денег принесем большую пользу людям. Даже если с тобой не соглашаются и спорят, надо идти к поставленной цели, не обращая внимания ни на что. Мы должны твердо стоять на своем и думать о работе.
– Думать о работе, – повторил Хаулэнд.
– Я буду продолжать жить так же, как жил до сих пор, – заявил Рэндолф. – И не позволю себе никакой роскоши, никаких расточительных увеселений. Я микробиолог, и у меня есть работа, которую я должен завершить. Ценности, взятые нами насильно, принадлежат нам по праву. Иначе они были бы использованы продажным правительством на дальнейшую гонку вооружений. Можно считать, что мы все же получили фонд Максвелла, но не совсем каноническим путем.
– Черт бы побрал этого Максвелла и его фонд, – беззлобно сказал Хаффнер.
– Все в порядке, джентсы? – подошедший к ученым Ларсен был весел, энергичен и подвижен, несмотря на то, что почти не спал. – Мне пора возвращаться на место. Стелла обрадуется, увидев меня.
– Прекрасно. Спасибо, Ларсен, – сказал Рэндолф и доверительно улыбнулся.
– Да, и не мучайте вы свои бедные головы. Я немного знаю, что творится в правительственных кругах. Ужас! Давно пора дать им хорошего пинка под зад. Теперь они, может быть, подумают, прежде чем бросать на ветер деньги налогоплательщиков, которым приходится так тяжело работать.
– Будем надеяться, – вежливо сказал Рэндолф.
И Сэмми Ларсен ушел. В рубке теперь было только трое людей, находившихся в полном здравии и сознании. Они сверили свои часы, посмотрев на большой, главный часовой циферблат, висевший на стене. Оставалось пятнадцать минут.
– В целом операция прошла превосходно, – Рэндолф как бы подвел итог.
– Если не вспоминать моего племянника. У меня есть что сказать этому молодому человеку, когда мы встретимся с ним в следующий раз.
Хаулэнд думал об Элен Чейз. Хаффнер сделал еще один глоток из бутылки и остановился, хотя опустошил он ее только наполовину.
Пять минут.
– Так, хорошо, – профессор стал точно на то же место и принял ту же позу, в которой был ровно сутки назад. – Занимайте свои позиции.
Хаулэнд осторожно, с нежностью обвил своей рукой талию Элен. Все трое стояли спокойно и ждали, каждый думал о своем.
Часы показали двадцать один час, четыре с половиной…
Из динамика зазвучал веселый голос Стеллы, медоточиво произносившей фразы, которым научил ее Рэндолф:
– Итак, внимание – вот он! И проснитесь, наконец, все там на галерке!
По парадному холлу звездолета пробежал смех – немного странный смех.
Все, конечно, опять смотрели на Стеллу, но, возможно, некоторые с недоумением обнаружили, что у них занемели руки или ноги, другие заметили, что в их стаканах слегка выдохлось спиртное, третьи – что их сигареты выглядели чуть‑чуть иначе. Однако, как бы то ни было, все наблюдали за незнакомой миссис Рэмзи, не спуская с нее глаз. А она снова стояла перед ними с серебряным свистком и счастливым желтым билетом – со счастливым желтым билетом… Билет просто завораживал людей…
Стало живым полное тревоги и страха лицо Варнера, который так и не освободился от приставленного к спине оружия. Марко очень сильно радовался сладостному мигу победы. А его гвардейцы начали понемногу переминаться возможно, чтобы размять онемевшие мускулы.
Хаулэнд почувствовал, как под его рукой зашевелилось тело Элен, когда она слегка повернулась и посмотрела на него…
– Выигрыш выпал на билет под номером 787!
Дикие вопли, свист, крики разочарования – все слилось в один долгий пронзительный гул, громыхавший из динамиков и звонко отскакивавший от металлических стен рубки.
– Этот номер 787 ничего нам не говорит, кроме того, что выиграл кто‑то другой! – Вилли Хаффнер бросил свой скомканный билет на пол. – А мог бы выиграть один из нас. – Он сердито посмотрел на профессора Рэндолфа.
Рэндолф засмеялся:
– В жизни есть куда более интересные вещи, чем обыкновенный выигрыш в азартной игре, мой дорогой Вилли…
– Да, действительно, есть, – подтвердил Марко и отвернулся от ученых.
– И сложены они в кладовой неподалеку отсюда.
Потом он громко спросил часового, стоявшего у двери:
– Как там дела, Элвин? Продвигаются?
– Медленно, командир. Но они сейчас стараются изо всех сил. Была непредвиденная задержка из‑за того, что по какой‑то причине вышли из строя кислородные горелки.
– Хорошо, пусть поторапливаются. Скоро появится наш корабль.
Рэндолф, Хаулэнд и Хаффнер обменялись взглядами. Они уже почти не испытывали напряженного состояния. Хаулэнда все больше и больше охватывали нежные чувства к Элен. А она стояла, прижавшись к нему, и от волнения и тревоги за последующие события, которые для нее были непредсказуемы, иногда вздрагивала.
Питеру хотелось, рассказав все подробно, успокоить ее, но он мог сказать только несколько фраз:
– Держись, Элен. Скоро все будет в порядке. Ничего плохого с тобой не случится. Положись на меня.
В ответ она сжала его руку.
Дальше события развивались, как по заранее написанному сценарию.
Ларсен нашел способ предупредить об опасности капитана, не вызвав при этом никакой паники среди пассажиров. Поднимая тревогу, Ларсен ни слова не говорил об аресте Варнером троих ученых. В первых рядах быстро сформированного спасательного отряда, двинувшегося в служебные помещения звездолета, шел Сэмми.
Схватка с грабителями была ожесточенной, но никто не погиб, и все кончилось очень быстро. Хаулэнд, защищая Элен и себя, вынужден был стрелять и ранил двух пиратов, что совершенно не обрадовало его. Когда капитан и Варнер, такой строгий человек, благодарили Питера, он не мог оторвать глаз от Марко. Командир борцов за свободу стоял у стены с поднятыми над головой руками. Поразили Хаулэнда и навсегда отпечатались в его сознании глаза Марко, которые были воплощением непокоренного духа и обещали возмездие своим врагам.
Но долго выдержать этот взгляд Хаулэнд не мог и отвернулся.
– Мы вынуждены были применить силу, – сказал он капитану. – Чтобы спасти женщин. Но тем не менее надо относиться с уважением к людям с нарукавными повязками – в конце концов, они твердо верят в правоту своего дела.
Сам же Питер Хаулэнд за время, проведенное на «Посейдоне», распрощался со многими своими идеалами, в которые когда‑то свято верил.
Но зато теперь у него была Элен Чейз.

Глава 13

– Самая замечательная партия, мой дорогой Питер, – Рэндолф смотрел на своего главного ассистента с сияющей улыбкой.
Они находились во вновь созданной прекрасной лаборатории с богатейшим оборудованием. Вся эта красота и изобилие были результатом длительной напряженной работы, детально продуманного и со вкусом воплощенного дизайна и, конечно же, наличия большого количества денег.
Старый Гусман выглянул из‑за своего стеллажа – его некрасивое лицо светилось от счастья:
– Я поддерживаю профессора, Питер. Мы так долго бились, чтобы вывести именно такую культуру. Ты получил ее сегодня?
– Да, – кивнул Хаулэнд.
Восторженное настроение владевшее всеми, с не меньшей силой кипело и в нем, но у него была еще одна причина для восторга – Элен Чейз.
– Я думаю, – продолжал Питер, – подходящей зоной для посева будет район 73. Там есть речка, богатая минералами, а низкое илистое побережье моря все время подвергается приливам и отливам. Мы должны получить положительные результаты в течение десяти дней.
– Десять дней, – восхищенно вздохнул Рэндолф. – Десять дней, чтобы возникла жизнь. Для этого потребовались миллионы лет на Земле. А где тогда была наша повивальная бабка?
– Жизнь в те древние времена зарождалась и умирала, и это повторялось снова и снова, – сказал Гусман, улыбнувшись своему второму имени повивальная бабка. – Так происходит и с нашими созданиями. Но каждый раз, когда мы будем получать новую, более совершенную культуру, мы будем делать маленький шаг к победе над смертью.
– Условия здесь, на Поучалин‑9, идеальны, – говоря так, Рэндолф, однако, не повернулся, чтобы посмотреть в окна, потому что пейзаж за окнами был мертв.
Первые выращенные ими простейшие организмы погибли. Это произошло двенадцать месяцев назад. Теперь посланцы Земли принимали, как неизбежность, темное, покрытое тучами небо, жутко мерцавшие молнии и обрушивавшиеся на их дома порывы ураганного ветра. Хотя солнце иногда все же пробивалось сквозь низкие тучи и освещало ландшафт, все равно из головы не выходила мысль о том, что это место мертвое. В воздухе не было кислорода, в почве – гумуса, не было ни одного вируса или бактерии в атмосфере и на земле – одним словом, совершенно мертвый мир. Но мир этот еще никогда и не жил, поэтому был полон обещаний.
В лабораторию вошел Колин Рэмзи:
– Все почти готово, Питер. А ты?
Рэмзи теперь был совсем другим человеком. Походка его стала уверенной, лицо отражало цветущее здоровье, он весь светился от сознания того, что ему так крупно повезло в жизни. Поистине, ограбление «Посейдона» создало жизнь для Колина Рэмзи.
– Благодарю, Колин. Как там сегодня погодные условия для полетов?
– Плохие, как всегда. Но не так, чтоб уж совсем никудышные.
Дезактивационная группа заканчивает санитарную очистку флайера. Меня просто в дрожь бросает, когда подумаю, что скажет проф, если мы захватим с собой всего лишь одного маленького земного вируса!
Рэндолф сердито посмотрел на него:
– Я тебя выброшу вместе с ним, Колин, мой мальчик, да еще без штанов!
Они все были здесь, на Поучалин‑9. Все, кроме Теренса Мэллоу, Барни Кейна, Даффи Бригса и их друзей. С ними полностью расплатились – Рэндолф решил, что это справедливо. Мэллоу говорил в свое оправдание то, что можно было ожидать:
– Не могу понять, что на меня нашло, дядя.
И еще:
– Ужасно сожалею, дядя. Ты можешь меня простить?
А насчет убийства Киркупа Теренс сказал:
– Поверь мне, я не имею ничего общего со смертью Киркупа‑Пальцев.
Скорее всего, он был убит в грязной драке одним из своих дружков.
Извинения Мэллоу вызывали у Хаулэнда отвращение, но самым разумным было ничего не предпринимать и не выяснять. Бедный старый профессор достаточно настрадался только из‑за того, что имел несчастье быть в родстве с Теренсом; Галактика не стала бы оплакивать смерть Киркупа; а любые дальнейшие расследования могли привести людей, подобных Варнеру, прямо на Поучалин‑9 и тем самым раскрыть тайну загадочного происшествия на «Посейдоне», которое всех потрясло.
Грабители так и не успели пробиться в кладовую за ценностями до того, как Ларсен привел капитана и его экипаж, чтобы силой взять звездолет в свои руки. Однако деньги из кладовой исчезли. Но было совершенно очевидно, что трое мужчин и женщина, арестованные Варнером, не имели никакого отношения к пропаже денег. Лучшего алиби для полиции нельзя было и придумать.
Были найдены следы от тяжело груженных электрических тележек на полу стыковочного тамбура. Да и деньги все же, как ни говори, испарились. Но как это произошло и кто их взял, – осталось тайной.
Хаулэнд высаживался со всеми остальными на Гагарин‑3 и помог в хитром мероприятии, целью которого было скрыть исчезновение Колина Рэмзи с «Посейдона». Роль, охотно сыгранная Стеллой, была нетрудной, а двойная игра Сэмми Ларсена на таможне прошла успешно. Благодаря им, конспираторы прекрасно справились с еще одной задачей. Стелла, как и Колин, тоже изменилась. Когда они все снова собрались на Земле и начали старательно и аккуратно упаковывать оборудование, которое к тому времени уже было изготовлено на различных фабриках, заводах и в мастерских, – Рэндолф заказал все необходимое для работы на Поучалин‑9 задолго до того, как должен был получить фонд Максвелла, – все заметили, что Стелла стала относиться к своему мужу нежно и заботливо, как и подобает любящей жене.
Группа ученых, располагая целой командой бывших космических военнослужащих, получила весьма существенную помощь, и все работы перед отплытием на Поучалин‑9 были сделаны быстро и качественно. Хаулэнд про себя думал над тем, что вряд ли кто‑то из их помощников согласится жить на такой планете, как Поучалин‑9. Но все произошло совершенно по‑другому они все выразили горячее и трогательное желание участвовать в интересной работе вместе с учеными.
Полковник Эрвин Тройсдорф выполнял обязанности начальника контрразведки, то есть был в своей родной стихии. Он получил ответственное задание – охранять планету от проникновения на нее любой формы жизни, другими словами, ограждать ее от всех внешних врагов, которые могли испортить эксперимент. Это не касалось, конечно, тех бактерий, которые, наконец, были получены учеными в лаборатории после долгого, упорного труда. Выращенные на Поучалин‑9 организмы были «своими», и, значит, Тройсдорф должен был беспрепятственно пропустить их в экспериментальную зону.
Когда Чарльз Сергеевич Кванг не был занят полетами в космическом корабле, доставлявшем продукты питания, он помогал Сэмми Ларсену в его многочисленных электронных затеях и делах, превративших заселенную людьми территорию на Поучалин‑9 во второй рай. Постепенно космические новоселы наладили полноценную и интересную жизнь. И все чувствовали, что занимаются, наконец, работой, которой стоит заниматься.
Руководил погрузкой старый Гусман. Рабочие ловко задвигали большие по площади, но мелкие в глубину лотки в стеллажи, закрепленные в стенках кабины флайера. Рэмзи, застегивая на ходу молнию своего летного костюма, вошел в ангар. Несмотря на присущее Хаулэнду спокойствие ученого и стремление подавлять в себе излишнюю эмоциональность, когда речь шла о научной работе, он немного нервничал, но вскоре смог справиться со своими волнениями и тревогой. Хаулэнд знал, что новая партия самая удачная.
Теперь ему важно было увидеть, что искусственно созданные живые клетки растут и размножаются, хотя всей научной группе было известно: и эти клетки погибнут, должны погибнуть через какое‑то время. Но как долго они проживут? Когда наступит их конец? Можно ли продлить их жизнь? Ответы на эти вопросы внесли бы существенный вклад в теорию сотворения жизни Рэндолфа.
– Все погружено, Питер, – довольно улыбался Гусман. – Счастливо!
– Спасибо, Гус. Готов, Колин?
Рэмзи кивнул. Они вошли в корабль, и обзорный фонарь над кабиной с лязгом закрылся. Дезактиваторы в масках, со всеми своими принадлежностями и профессиональными атрибутами снова взялись за обеззараживание флайера.
Вся площадь ангара и сам корабль уже были асептически обработаны, но опасность заражения стерильной Поучалин‑9 была в самих людях – при простом человеческом выдохе в воздухе могли появиться земные микробы.
Рэмзи превосходно знал свое дело. Флайер плавно поднялся, устремился вверх и, пройдя через три воздушные пробки, набрал нужную высоту.
– Очень длинная зона облаков, наверное, тысячи три, Питер. Но впереди чистое пространство. Видишь, пробиваются лучи солнца.
Хаулэнд посмотрел через прозрачный фонарь корабля. Зрелище, действительно, было впечатляющим – они попали в совершенно дикую, необузданную стихию, полную суровой красоты. Но постепенно облака впереди становились реже и светлее и, наконец, превратились в отдельные клочья, гонимые ветром. Под их флайером теперь простиралась земля, ярко освещенная золотистыми потоками солнца. Первым, что бросалось в глаза, – были зубчатые голубовато‑серые волны голых холмов, переходивших в остроконечные горы. Безжизненные и, по всей видимости, еще совсем молодые горные цепи были высокими и крепкими, без единого следа эрозии, хотя и ветер рвал их своими когтями, и дождь хлестал без всякой жалости. Это был первозданный рельеф первозданного мира!
– А вот и море.
Хаулэнд посмотрел в направлении, указанном Рэмзи, и увидел пепельное море, угрюмое и волнующееся, покрытое барашками белой пены. Море трудилось без устали, то посылая волны вперед, то откатывая их назад с берега, который Питер выбрал для своего экспериментального полигона.
– Впечатление очень неприятное, Колин. Надо бы связаться с базой и сообщить им, что мы еще находимся в воздухе.
– Хорошо, – Рэмзи вызвал базу, уверенный, что тотчас же услышит Ларсена, который всегда нес дежурство по связи во время проведения крупных операций.
– Не отвечает, – сказал Рэмзи. – Странно. Привет, Сэмми. Ты меня слышишь?
Никакого ответа, только атмосферные помехи, все время терзающие коммуникационные линии по всей Галактике.
– Выходи на связь, Сэмми. Сэмми, ты меня слышишь?
– Надеюсь, хорошо настроили приборы перед тем, как нам улетать?
Рэмзи уверенно ответил:
– Конечно. Я сделал это сам. Ага, теперь прорезался. Сэмми, где тебя носило?
Послышался веселый голос Ларсена:
– Извини за задержку, Колин. Мне необходимо было поговорить с Чарли…
– Чарли?! Но он должен был появиться с продовольствием только через неделю.
– Так мы думали. А он сейчас на орбите, и мы переговорили с ним насчет порядка захода на посадку. Ты же знаешь, как требовательно относится проф к каждому, кто прибывает на Поучалин‑9.
– Да, еще бы мне не знать, – засмеялся Рэмзи. – Бедный Чарли! Но он лучше всех подходит для этой работы.
Сознание того, что их продовольственный корабль, ведомый Квангом, плывет с Земли и просит разрешения на посадку на Поучалин‑9, вызвало у Хаулэнда приятное чувство единения с Галактикой – значит, пуповина, соединявшая их с Землей, не отрезана. Он снова сконцентрировал все внимание на море, расстилавшемся впереди, как громадный серый ковер, и почувствовал, что флайер плавно изменил курс.
– Мы вернемся назад как раз вовремя, – сказал Рэмзи.
Он загадывал наперед в мыслях, а руками делал все, чтобы удачно посадить корабль. Волновало это и Хаулэнда – авария могла бы принести непоправимое несчастье. Когда флайер коснулся черной и скользкой грязи на берегу и двигатели остановились, оба мужчины с облегчением вздохнули.
Работа шла хорошо. Лотки с микроорганизмами были помещены в отдельный отсек корабля. Дверь отсека плотно закрыли. Затем через щели этого блока пластмассовые лотки в последний раз простерилизовали, и дверь автоматически открылась. Выдвинулись руки робота и начали вынимать лотки по одному, неся каждый из них так умело и бережно, как разносят нагруженные блюдами с едой подносы красивые и ловкие официанты‑полуроботы в шикарных ресторанах. Автоматические руки опускали лоток точно в то место на илистом берегу, которое указывал Питер, открывали крышку и аккуратно перекладывали бактерии в их жилище.
Работа была несложной, все можно было сделать за час. Но Хаулэнд трудился так вдохновенно, тщательно и пунктуально, что прошло три часа, когда, наконец, он закончил операцию и повернулся к Рэмзи:
– Порядок, Колин. Дальше командуешь ты. Домой, Иаков – сын Исаака!
Уже в воздухе Хаулэнд посмотрел назад. Их живые микроскопические создания лежат сейчас на первобытном илистом берегу, получив задание от человека. Но выполнение задания зависит не только от них, справиться с ним микроорганизмы могут только с помощью питательных солей, солнечного света и природных химических веществ. Питер знал, что с этой минуты подобные мысли не оставят его в покое.
Рэмзи неожиданно сказал:
– Ты знаешь, Питер, я слегка разочаровался, познакомившись с вами, учеными парнями. Мне рассказали, что вы работаете над созданием жизни.
Поэтому я ожидал увидеть огромный резервуар с трубами и разными интересными приборами, массу потрясающего оборудования… А потом, в один прекрасный день, думал, что увижу, как из воды появляется…
– Прелестная девушка с длинными белокурыми волосами, идеальной фигурой и бессмысленными глазами, с мозгом новорожденного ребенка? Вот уж, действительно, Колин, – это можно назвать научной аферой!
– Я понимаю, старина. На самом деле я думаю своей глупой башкой, что вся ваша работа впечатляет больше, чем твоя блондинка. Ее ведь, в конце концов, нетрудно сделать и потом обучить. Не в том проблема создания жизни. Я прекрасно знаю, что вы первые ученые, которые поставили себе цель – создать жизнь, и творите ее, используя великие законы природы. Даже мудрее…
– За месяц мы делаем то, на что природе понадобились миллионы лет, но при этом мы повторяем ее приемы. Эту блондинку природа считала бы незаконнорожденной, а наука может пойти против природы только в том случае, если действия науки направлены во благо бессмертной душе человека.
Но в основном мы стараемся идти в ногу со старой леди.
– Понятно, – сказал Рэмзи. – Вот мы почти и дома. А Чарли уже сел.
– Я не слышал, как он приземлялся.
– Проворный парень, наш Чарли Кванг. О, хорошо, дали сигнал к посадке. Иду на снижение!
Флайер сделал еще один круг в воздухе, пошел вниз и совершил безупречную посадку в ангаре, скользящая тройная крыша которого тут же закрылась.
Первым, кого встретил Хаулэнд, выйдя из корабля и немного зайдя за него, был Теренс Мэллоу.
Мэллоу сразу же заговорил:
– Наконец, я вижу человека, которого жду с нетерпением. Шагай сюда, Хаулэнд. И никаких глупостей.
Хаулэнд не сопротивлялся, так как Мэллоу, конечно же, был вооружен.
Какая нелепость, подумал Питер, – этот дурак может сейчас убить его, Хаулэнда. Убить как раз в тот момент, когда он, Питер Хаулэнд, наслаждается работой и жизнью, когда начали сбываться все мечты.
Хаулэнд присоединился к остальным – а это были Кванг, Рэмзи, Ларсен и Рэндолф – и все они пошли к служебному зданию. Мэллоу, Кейн, Бригс и их прихвостни следовали за ними с оружием наготове.
Кванг обратился к Рэндолфу:
– Я очень сожалею, проф. Мэллоу неожиданно напал на меня, когда мы грузились, и заставил немедленно лететь прямо сюда. Я ничего не мог сделать – его приятели неотступно следили за каждым шагом…
– Между прочим, Чарли, мой дорогой друг‑перебежчик, я не забыл, как ты насолил мне тогда на «Посейдоне», – угрожающе напомнил Мэллоу Квангу. А вообще я приехал за деньгами – их еще очень много, я знаю. Вы не вернули деньги назад, как говорили. Считаете меня дураком?
– Мы вернем, Теренс, – сказал Рэндолф. – Сейчас проходят выборы правительства на Земле. Ты, возможно, слышал об этом. Мы намерены вернуть оставшиеся деньги назад, когда к власти придет новое правительство. И не раньше.
– Вот именно. Но и не позже! Потому что я заберу все, что осталось.
Хаулэнда охватило полное отчаяние. Он вдруг понял, что ему совершенно безразличны эти проклятые деньги и все, что с ними случится. Он хочет жить. Он хочет жить, чтобы жениться на Элен и иметь детей, чтобы со временем стать степенным отцом семейства, ну, и, конечно, великим ученым.
Но ничего этого не будет, потому что Мэллоу намерен убить его.
– Вы заметили, как повторяется история? – спросил ехидно Мэллоу. Сейчас такая же ситуация, как на борту «Посейдона». Только теперь нет свистка, чтобы вызвать ваших звуковых вирусов и заставить их работать. На этот раз, Хаулэнд, тебе не спастись!
– Нет, – уныло сказал Питер.
Неожиданно из радиокомнаты послышались сигналы вызова, и Мэллоу сделал резкое движение головой:
– Фу, черт, какой там дьявол…
– Лучше ответить, – предложил Ларсен. Выражение его лица было крайне напряженным. – А то заподозрят, что здесь что‑то случилось…
– Ладно. Но без трюков.
Ларсен сел за пульт:
– Говорите, пожалуйста.
– Вызываем научную базу на Поучалин‑9. Разрешите посадку. Мы знаем о том, что должны пройти через дезинфекционную процедуру и готовы все точно выполнить.
– Кто на связи?
– Говорит Дудли Харкурт…
– Дудли! – воскликнул стоявший рядом с микрофоном Рэндолф. – Как вы здесь оказались, вице‑президент?
– Приветствую, Чезлин! Мы прибыли посмотреть, как поживает наш замечательный ученый. Готовьтесь. Мы приземляемся.
– Не возражаю, – Мэллоу говорил со злобой, но спокойно. – Пусть приземляются. Они не имеют представления, куда попадут. Их ждет та же участь, что и вас.
К чести Рэндолфа, он сделал попытку предупредить Харкурта, но первые же слова предостережения профессора были грубо прерваны громадной костлявой лапой Барни Кейна. Мэллоу держал под прицелом всех остальных:
– Еще кто‑нибудь выкинет что‑то подобное, и…
Он мог не затруднять себя подбором слов для концовки…
– Почему ты снова ворвался в нашу жизнь, как злой дух? – крикнул Рэмзи. Его загорелое лицо покрылось бледными пятнами. – Мы прекрасно здесь устроились и хорошо жили и работали.
Мэллоу сильно похудел за год, в течение которого Хаулэнд не виделся с ним. Выражение лица Теренса, его глаза и фигура, нездоровый румянец на щеках, все его лихорадочное поведение говорили о том, что этот человек чахнет от изнурительной болезни – какого‑то воспаления или рака, съедающего его изнутри и неумолимо ведущего к смертельному концу. Когда иссякнут последние жизненные ресурсы его организма, способные бороться с болезнью, он умрет. Но задолго до того, как не станет Теренса Мэллоу, будет убит им Питер Хаулэнд.
Все забурлило в тихих научных лабораториях и во всех других сооружениях. Мэллоу и его люди хотели только одного – заполучить остаток денег, изъятых с «Посейдона». Найти ценности здесь, в комнатах научной экспедиции, не составляло большого труда. А замурованный в стене сейф в рабочем кабинете Рэндолфа – смехотворное препятствие для Бригса и Кейна.
Подобно ищейкам, вооруженные налетчики во главе с Мэллоу двигались по коридорам и комнатам и гнали перед собой безоружных людей, как стадо коз или овец.
– Так, Хаулэнд и Хаффнер, вы будете сопровождать нас. А ты, дядя, любезно указывать дорогу.
Мэллоу так уверенно себя чувствовал, что даже спрятал оружие, тем самым перекладывая на плечи своих сообщников всю грубую работу.
– В твои личные комнаты, пожалуйста, дядя. Я уверен, деньги там.
И они повиновались – у них не было выбора.
Болезненное ощущение безнадежности терзало душу Хаулэнда. Он услышал, как с пронзительным завыванием пошел на посадку космический корабль с Дудли Харкуртом, а потом почувствовал небольшую вибрацию пола, когда лайнер сел, и подумал, что, как только прибывшие академики выйдут, тупые гангстеры применят силу и к ним – и увеличится число перепуганных и сбитых с толку пленников, которых будут держать под надзором молодчики Мэллоу.
Странно, но ставший таким привычным за этот год офис – с висевшими на стенах картами, с большим письменным столом и уложенным подушками креслом Рэндолфа, обставленный шкафами, – показался Хаулэнду чужим, незнакомым и даже враждебным. Мэллоу сразу же увидел сейф. На его изнуренном болезнью лице появилась довольная улыбка.
– Очень удобный сейф, да, дядя? Открывай его – быстро!
Рэндолфу ничего не оставалось делать, как подчиняться. Он чуть‑чуть наклонился над секретным замком и начал вращать циферблат. Выглядел профессор жалким, старым и слабым. Задержав руку на последней цифре, он взглянул на Мэллоу:
– Что тебя так долго держало, Теренс? Почему ты не явился за деньгами раньше?
– Надо было подготовиться. Поэтому вы успели потратить все, что собирались потратить, намного раньше, чем я смог нагрянуть сюда. Да и не имеет большого значения то, сколько осталось денег. Мне хватит.
В кабинете появилось еще несколько человек. Хаулэнд чувствовал оружие Бригса прямо на своей спине. Не выдержав, он отодвинулся в сторону, и Бригс не заметил этого – все его внимание было приковано к сейфу. Рэндолф провернул конечную цифру – и сейф распахнулся.
В тот самый миг, когда широко открывшаяся дверь сейфа позволила всем увидеть выстроенные рядами ящики внутри, напряженную тишину комнаты нарушили раздавшиеся снаружи оружейные выстрелы.
– Какой там дьявол стреляет?! – Мэллоу и теперь не достал свое оружие. Он жестко приказал Кейну:
– Барни! Пойди и разберись. Двигайся быстрее!
Барни Кейн ринулся через настежь открытую дверь, как танк, рванувшийся в бой. Выстрелов становилось все больше и больше. Кейн почти сразу же вернулся, застав своих приятелей все еще в той же зачарованной позе.
– Фараоны! Их очень много – они везде!
Мэллоу грязно выругался. Потом наклонился над Рэндолфом и выпустил еще целый поток брани прямо в ухо этому стойкому маленькому человеку.
Рэндолф выпрямился во весь рост, гордо откинув голову назад, выпучил по‑лягушачьи глаза и презрительно уставился на племянника.
– Могу дать тебе единственный, добрый совет, Теренс, – уходи! Беги и постарайся скрыться. И запомни, с этой минуты я не считаю тебя племянником, ты мне больше не родственник. Но я не буду пытаться задерживать тебя и сдавать в руки полиции…
Внутреннее чутье подсказало Хаулэнду, какой будет следующий шаг Мэллоу.
Питер опять почувствовал на своей спине дуло, приставленное Бригсом, и решил, что пора избавиться от него. Он плавно отклонился в сторону, повернулся и с размаху стукнул ребром ладони прямо по горлу Бригса. Удар был такой сильный, что у Даффи перехватило дыхание и он не мог даже вскрикнуть. Затем Хаулэнд ударил Бригса в живот и выхватил у него револьвер. Рэмзи и Ларсен тоже быстро расправились со своими караульными.
Головорезы Мэллоу бросились в коридор, устроив в дверях целое столпотворение – каждый старался протиснуться раньше другого, чтобы спастись бегством. Они знали, что, если успеют добраться до своего корабля – точнее, корабля Рэндолфа, – то у них будет надежда на спасение. Хаулэнду было не до них, сейчас его беспокоил профессор. Маленький Чезлин Рэндолф стоял на одном колене и правой рукой сжимал запястье левой руки. Мэллоу все‑таки стрелял в старого, беззащитного человека.
Несмотря на то, что Хаулэнд прекрасно знал, как бесчестен, коварен и опасен Теренс Мэллоу, он решился на поединок с бывшим космическим офицером. Хаулэнд выстрелил, но пуля пронеслась мимо головы Мэллоу, со свистом влетела в сейф и там благополучно остановилась, пробив ящик с банкнотами. Лицо Мэллоу исказилось от ярости. Но он не стал стрелять в ответ, а быстро подбежал к окну и с треском и грохотом вывалился из него вместе со стеклами и рамой.
Под окном кабинета Рэндолфа был разбит участок, с трудом отвоеванный людьми у неживой природы Поучалин‑9 и превращенный в райский, почти земной уголок, где с большой человеческой любовью и дотошностью были выращены лужайки и газоны с цветами. Эта заботливо выпестованная растительность могла сослужить хорошую службу отъявленному негодяю Мэллоу, прикрывая его на пути к космическому кораблю, способному спасти ему жизнь.
Только Хаулэнд приготовился следовать за Мэллоу, как в комнату ворвались полицейские в серо‑голубых формах, возглавляемые Тимом Варнером.
Он увидел Хаулэнда, широко улыбнулся понимающей улыбкой и сказал:
– Все в порядке, Хаулэнд. Там довольно высоко…
Возможно, если бы Варнер ничего не говорил, Питер остановился бы, отказавшись от погони. Но произнесенные Варнером насмешливые слова всколыхнули в Хаулэнде неприязнь к этому человеку с такой силой, с какой обрушивается гроза на Поучалин‑9.
И Хаулэнд выпрыгнул из окна, увлекая за собой остатки рамы и стекол, которые не захватил Мэллоу.
Хаулэнд почувствовал, что он голоден, еще тогда, когда они с Рэмзи приземлились после рабочего полета к морю. Но сейчас Питер забыл о голоде – все его мысли, чувства и внутренняя энергия сконцентрировались на одном желании – найти Мэллоу, который сейчас мчался к месту стоянки корабля Кванга в ста футах отсюда.
Хаулэнд не пытался стрелять наугад. Он бежал тяжело дыша. Вслед ему из разбитого окна неслись какие‑то неразборчивые крики – что‑то вроде того, чтобы он ушел в сторону от линии огня. Но Питер проигнорировал все, что ему кричали, и продолжал бежать.
Образ жизни ученых, не обременяющих себя физическими нагрузками, приводит к атрофии мышц, а привычка к разным бытовым удобствам разрушает в современном человеке первобытные инстинкты предков. Однако, если первая половина этой мысли была очевидна для Питера, – продвигался он с большим трудом, – то вторая показалась ему не такой бесспорной в отношении его самого; во всяком случае, сейчас, когда он гнался за Мэллоу, в нем проснулось просто животное чувство злобы и гнева к Теренсу. Этот человек начал причинять Хаулэнду боль и зло, как только вошел в его жизнь, причем влез даже в отношения Питера с Элен. Хаулэнд решил быть беспощадным, когда настигнет Мэллоу, хотя знал, что племянник Рэндолфа испытывает к нему, Питеру Хаулэнду, такие же свирепые чувства.
Вскоре Хаулэнд увидел Мэллоу у боковой двери, ведущей в ангар. Теренс вбежал в дверь и помчался так быстро, что еле успел затормозиться, когда за поворотом заметил полицейский пост. В этот момент Хаулэнд навалился на него, и оба оказались на полу. В гулкой тишине ангара начали отдаваться эхом удары ногами и учащенное дыхание двух сцепившихся в драке мужчин.
Мэллоу, упираясь о металлический бок флайера, повернулся к лицу своего преследователя и достал револьвер. Питеру удалось освободить руки, которые, как орлиные когти, вцепились в Мэллоу с таким неистовством, что тот был вынужден отбросить оружие. Но тут же Хаулэнд отпрянул назад, получив сильный удар кулаком в челюсть и услышав, как Мэллоу промычал:
– Мне надо было догадаться, что ты увяжешься за мной.
И снова он ударил Хаулэнда, на этот раз в грудь. Шатаясь, Питер выпрямился, но сил хватило только на то, чтобы увернуться в сторону и избежать следующего удара.
Однако он не имеет права поддаться этому подонку – и Хаулэнд заехал кулаком прямо ему в лицо. Питер сразу почувствовал, как что‑то липкое покрыло руку, мелькнула мысль – его кровь или Мэллоу? Ощутив страшную боль от чего‑то тяжелого, ударившего ему в голень, Хаулэнд в очередном приступе бешенства одной рукой схватил Мэллоу за чуб и зажал его мертвой хваткой, а другой поймал руку Мэллоу и, вспомнив прием, знакомый с юности, резко крутнул ее. Послышался треск сломанной кости, и Мэллоу завизжал, как свинья. Хаулэнд выдержал еще один дикий удар Мэллоу и, почти повиснув на нем и не отпуская его волосы, продолжал колотить и колотить его своей свободной рукой.
Громкие вопли Мэллоу, многократно повторяемые ангаром с металлическими стенами, кошмарно звенели в ушах Питера. Кулак, избивавший Мэллоу, скоро почти онемел, но Хаулэнд продолжал разить негодяя, который крутился и извивался, не в силах уже ничего сделать из‑за поломанной руки.
А вскоре Теренс Мэллоу совсем перестал сопротивляться.
Только когда Варнер разжал крепко вцепившиеся в Мэллоу пальцы Хаулэнда и оттащил ученого с бывшего космического офицера, до Хаулэнда дошло, что Мэллоу без сознания.
– Унесите Мэллоу и присмотрите за ним, – коротко приказал Варнер. Как самочувствие, Хаулэнд?
– Восхитительно…
– Да, такого поворота можно было ожидать. А я еще думал, что вы, ученые парни, обладаете только умными мозгами и лишены всяких человеческих чувств. Пошли! Доктор заштопает твои раны и проверит, целы ли кости. Потом мы вольем в тебя двойное виски.
– А после этого?
– А после этого вы все узнаете, почему мы здесь.
Вернувшись в кабинет Рэндолфа, Хаулэнд только теперь прислушался к себе. Он чувствовал, как у него ноет, печет и болит все тело. Но все плохое должно проходить, скоро пройдет и это, а доктор и спиртное уже принесли облегчение. Питер вспомнил Мэллоу – и виски еще сильнее заиграло в теле.
Подошел Чарли Кванг и сказал:
– Тут есть тебе письмо, Питер. Пришло с последней почтой. Но из‑за всех этих веселых представлений и игрищ я не мог отдать тебе его раньше.
Объявляешь выговор?
– Да, Чарли. Спасибо.
Письмо было от Элен. Хаулэнд взял его и так и держал в руках, испытывая нежность даже к бумаге. Он предвкушал то удовольствие, которое получит при чтении письма, и продолжал слушать вице‑президента Льюистидского университета Дудли Харкурта.
– И, Чезлин, должен сказать, что я нисколько не удивляюсь тому, что вы сделали! Поставленный в такое же оскорбляющее несправедливостью положение, я бы сам предпринял нечто подобное. Хотя, пожалуй, ограбление межпланетного лайнера в открытом космосе было бы мне не под силу…
– Ограбление, Дудли? – Рэндолф не сдавался. Снова энергичный, сильный, уверенный в себе, он высокомерно смотрел на полицейских, как будто они были у него под микроскопом. – Понятия не имею, о чем вы говорите.
– Все в порядке, профессор, – Варнер тщательно выбирал сигару на столе у Рэндолфа. – Мы знаем, что грабеж – дело именно ваших рук, больше того – мы знаем, как вы это сделали.
– Серьезно? Пожалуйста, просветите меня.
– Послушай, Чезлин. Уже нет никакой необходимости скрывать что‑либо.
Мы все знаем. Но прежде всего я должен сказать, что, пока вы были здесь, на Поучалин‑9, на Земле за этот год произошли перемены. Во‑первых, состоялись выборы…
– И уже подведены итоги, да? Я не сомневаюсь, что правительство, как всегда, получило необходимое для победы большинство голосов.
Эти фразы Рэндолфа безошибочно подсказали Хаулэнду, что профессор поворачивает к разговору о продажном правительстве и о том, что нелепо подозревать их, ученых, в грабеже, хотя ограбление звездолета при таких властях – не только не преступно, но и разумно.
– Все наши правители – коррумпированная банда политиканов… продолжал профессор.
Харкурт улыбался:
– Посмотри на меня, Чезлин. Во мне ты видишь яркого представителя коррупции. Как вице‑президент Льюистида, я был в весьма тесных отношениях с президентом Мэхью. Да к тому же он был секретарем по делам околосолнечного пространства.
– Был?
– Был, Чезлин. Старому правительству пришел конец. Они все в отставке! А мы составили новое правительство! О, я знаю, – тебя никогда не интересовала моя политическая карьера. Но я нашел себя в теперешней своей работе и постепенно привожу в порядок все, что напутал Мэхью, другими словами, мой дорогой Чезлин, – я теперь секретарь по делам околосолнечной системы.
– Большая шишка однако, – не сдержался Хаулэнд.
Но никто из присутствовавших в кабинете не прореагировал на его колкое замечание. Все внимание было обращено на Рэндолфа, всем хотелось услышать, что ответит профессор новому секретарю.
– Дудли! Ты хитрый старый мошенник, вот ты кто! Безусловно, я знал, что ты занимаешься политикой и близок к Мэхью, но такого не ожидал!
Поздравляю.
– Спасибо, Чезлин. Но это значит, что я, как маленькая часть правительства, должен привлечь тебя к суду за совершенное тобой, как, узнав, назвали люди, «такое дерзкое преступление» и «ограбление века». Ты согласен со мной?
В разговор вмешался Варнер, не давая времени Рэндолфу на ответ Харкурту:
– Мы знаем – вы это сделали, проф. И надо сказать – очень умно.
Мистер Харкурт поистине все прояснил, когда упомянул о работе доктора Хаффнера над вирусами. Как в добрые старые времена, мы сложили все обстоятельства вместе…
– Не скромничайте, Варнер, – едко сказал Рэндолф.
Все еще невозможно было относиться с симпатией к этому тайному агенту, несмотря на то, что он вовсю демонстрировал свое добродушие. С какой стати он так старается произвести хорошее впечатление, никому из ученых – и особенно Хаулэнду – не было понятно.
Разъяснение странного, на взгляд ученых, поведения Варнера пришло, когда снова заговорил Харкурт:
– Если бы выборы состоялись несколько раньше, вы бы получили фонд Максвелла без малейшей задержки. Раз так не произошло, не стоит к этому болезненному вопросу возвращаться снова. Достаточно сказать, что мое правительство считает вашу работу по созданию жизни настолько важной, что мы не только проследим, чтобы вы получили средства из фонда Максвелла, но также выделим вам кругленькую сумму непосредственно от самого правительства. Фактически, Чезлин, количество денег, которое мы планируем для вас, по случайному совпадению, точно равняется той сумме, которая была в кладовой «Посейдона».
Ошеломленный таким известием, Хаулэнд вскочил с места. Рэндолф повернул выпуклые, как у лягушки, глаза на своего друга Дудли Харкурта, вице‑президента Льюистидского университета, а теперь также и секретаря по делам околосолнечной системы – действительно, большую шишку – и улыбался, как нераскаявшийся мальчишка, – дерзко и нагло.
– Я благодарю тебя, Дудли. И я понимаю….
– Еще не все, Чезлин. Кража на «Посейдоне» послужила нам хорошим уроком и побудила к принятию мер. По уже выдвинутому обвинению будет произведено судебное разбирательство. Тебе не придется лично присутствовать на суде, и ни твое имя, ни имена твоих партнеров упоминаться там не будут. Но приговор вынесут такой – два года заключения…
– Тюрьма! Два года!
– Да, Чезлин, ибо закон нельзя попирать. Однако, как оказалось, название тюрьмы – Поучалин‑9. Вы должны пробыть здесь два года…
От такой счастливой и в общем‑то неожиданной развязки Рэндолфа, Хаулэнда, Хаффнера и всех остальных поучалинцев охватило чувство радости и облегчения, которое они не могли выразить в открытую из боязни стать предметом насмешек. Два года в тюрьме – и тюрьма эта здесь, на планете, где они отдают все свои силы и сердце работе по разгадыванию секретов происхождения жизни. Жалкие два года! Да они готовы пробыть здесь десять лет, если понадобится.
– Спасибо, Дудли, – сказал Рэндолф.
На этот раз профессор произнес слова благодарности всерьез, от всей души, и вложил в них очень большой смысл. Деньги – всего лишь разрисованные кусочки бумаги и дебет‑кредит в бухгалтерии – не интересовали профессора Рэндолфа сами по себе. Но без денежных средств была невозможна научная работа на Поучалин‑9, работа, которая полностью поглощала известного микробиолога, без которой он себя не мыслил, а жизнь свою считал бы бесполезной и никчемной.
Руководящие лица не спеша удалились прочь, чтобы обговорить детали.
Бывшие космические военнослужащие ушли в свои комнаты, и вскоре оттуда начал доноситься шум и гам веселого праздника – праздника победы. Хаффнер и Хаулэнд, не входившие в состав ни тех, ни других, разошлись в разные стороны поодиночке. Хаулэнд пошел к себе читать письмо Элен.
Часть письма была посвящена тому, что она любит Питера и хочет выйти за него замуж. Это было приятно. Хаулэнд, сидя в кресле, продолжал жадно читать дальше. Элен возвратилась в университет и приступила к работе над рукописями, которые оказались не такими однозначными, как она себе представляла. Но профессор Чейз все еще верила в свои идеи.
«Если я смогу доказать свою правоту, мне предстоит долго пробыть в Льюистиде, работая над диссертацией, в которой я постараюсь разбить наголову все противоположные моей точки зрения. Я сожалею, Питер, – как и тебе, мне тоже хотелось бы поскорее пожениться, – но, так же, как твоя работа настоятельно требует от тебя оставаться на Поучалин‑9, так и моя держит меня здесь, в университете».
Хаулэнд оторвался от письма. Из апартаментов команды послышалось пение. Это был голос Стеллы, которой аккомпанировала одна из жен членов экспедиции. Стелла, конечно же, была хозяйкой бала. Элен может и не подойти такое окружение, тем не менее Хаулэнду очень хотелось, чтобы она была здесь и чтобы ей понравилось на Поучалин‑9. Но пока что ее задерживает на Земле работа над изучением творчества давно умерших и зарытых в могилу писателей – писателя, прошу прощения.
«Ну, а если окажется, что я ошибалась, – читал дальше Хаулэнд, – если Шоу и Уэллс – не одно и то же лицо, ну, что ж, тогда я буду выглядеть очень глупо; но, надеюсь, этого не произойдет. Если все же меня случайно постигнет неудача, я вскочу в первый же корабль, отправляющийся до вашей ближайшей контрольной станции, и ты прилетишь с Чарли Квангом и заберешь меня. Но думаю, мой дорогой, что тебе придется немного подождать».
Питер медленно сложил письмо.
Рэндолф заканчивал разговор с Харкуртом. Хаулэнд был уверен, что теперь все научные планы по созданию жизни, задуманные Чезлином Рэндолфом, будут успешно осуществлены.
А пока Хаффнер, достав свою заветную бутылку, позволил себе спокойно расслабиться. Команда продолжала прекрасно проводить время. И даже старый Гусман был счастлив.
Питер Хаулэнд же будет считать себя по‑настоящему счастливым, если Элен Чейз обнаружит, что Джордж Бернард Шоу и Герберт Джордж Уэллс были двумя разными людьми. Сам Питер был в этом уверен, но его пугала мысль о том, что специалисты не могут ошибаться.
Он встал.
– О, боже, они должны быть разными людьми! – горячо взмолился Хаулэнд. – Их было двое – два писателя! Они обязаны быть двумя авторами!
Питер посмотрел на стереоснимок, вставленный в пластмассовый кубик, стоявший на столике около его кровати. Со снимка ему улыбалась Элен.
– Я хочу, чтобы именно на этот раз ты ошиблась, Элен. И тогда мы скоро поженимся и здесь, на Поучалин‑9, будем думать над созданием жизни старым, проверенным способом.